Аделка просыпалась трижды — и всё время была ночь со вторника на среду, и все три раза она боялась. Вокруг неё спала тьма. Аделка говорила себе: я сплю — и пусть всё спит и видит хорошие сны.
Но спало не всё.
За окном забегал ветер, листья деревьев стали перешёптываться с ним, а потом Аделка услышала дождь, который пришёл, как мокрый гость, и осторожно постучался к ней в окно. Аделка говорила себе: если бы дождь пошёл днём, я увидела бы нитки воды, как они летят с высоты, как они без иголок прошивают воздух и делают в нём дырки.
Она вслушивалась в темноту.
Мокрые листья временами позванивали и напоминали Аделке напуганных воробьёв, когда они учатся летать, пугаются — и не чирикают, а плачут тоненькими голосами.
И уличный фонарь не спал — он спит днём, когда на улице светло. А теперь там темно. Только в углу окна пляшет тень ветки, похожая на большую сову. Сова летит к Аделке — а вдруг она её съест?
Аделка спряталась под пуховое одеяльце и закрыла глаза, чтобы под веками стало ещё темнее. И чтобы набраться храбрости, она начала говорить про себя: если я буду лежать тихо, сова меня не найдёт и улетит в сад, где её ждёт ночь, а про меня она забудет, одеяльце меня защитит.
Она всегда спала под пуховым одеяльцем и верила, что в нём прячутся три клубочка тепла: один в ногах, а ещё два — по обе стороны её ночной рубашки. Эти клубочки грели её и всегда приятно пахли.
На дворе каникулы, а холодно.
Дожди идут уже целую неделю.
Но под одеяльцем было тепло. Хорошо, что оно есть у Аделки.
И тут Аделка услышала, как в глубине дома бьют часы. И вспомнила, как она их боялась, потому что они всегда всё видели.
Бывало, Аделка натворит что-нибудь и успокаивает себя: никто меня не видел, никто на меня не наябедничает, и ничего мне не будет. И жалела сломанный лист фиалки, такой хрупкий — она только прошла мимо него, а он уже отломился и выпал из цветочного горшка. Но никто ведь меня не видел, лист я спрячу и никому не скажу; может, я его засушу — а потом спрячу в книгу.
И тут начали бить часы.
Аделка вздрогнула, посмотрела на большой циферблат, и ей вдруг показалось, что часы всё знают. Они видели. И как только папа с мамой вернутся, часы всё им расскажут. Их тиканье превратится в шёпот, папа или мама приложат ухо к циферблату и всё узнают. Она спрятала руки с листком фиалки за спину. Ей почудилось, что часы говорят не «тик-так», а «так-так», всё знаем, всё скажем!
Долго она боялась, что мама сделает ей замечание или хотя бы погрозит пальцем. Но ничего такого не случилось.
Часы не наябедничали.
А когда и через две недели мама не заметила, что у фиалки недостаёт одного листка, Аделка снова стала ходить в комнату, где висели часы. Она садилась к окну, закрывала глаза и слушала, как они тикают. Может, они так с мухами разговаривали. Наконец своим тик-таканьем они напомнили Аделке любопытных цыплят, тех самых, которых курица высидела весной из белых яичек. А когда часы звонили, они нравились Аделке ещё больше, это был второй их голос, такой звучный и красивый. Поэтому часы берегли его и говорили этим голосом только один раз в час.
Аделка представляла себе, что она в высокой башне, а над головой у неё не часы бьют, а громко звонят колокола, сообщая всем людям, что наступил полдень, время обеда.
Она побежала в кухню, а там её уже дожидались стол со стулом, на столе — тарелка с ложкой, а в тарелке — суп.
У плиты стояла мама и звала её обедать.
В волосах у мамы была фиолетовая лента. Иногда лента была синяя. Или зелёная.
Поверх платья мама надевала фартук, а под ним спал маленький брат Аделки, которого все ждали: папа, мама, и Аделка тоже. Иногда он спал под фартуком, иногда только под платьем, а иногда не спал, а осторожно шевелился. Папа или Аделка клали руки на мамин живот и прислушивались, как он там готовился выйти на свет. И Аделка ждала его. А иногда мамины руки спали на фартуке, а мама глядела через окно в сад и нежно улыбалась. Аделка сидела рядом, ела суп и чувствовала себя отлично. На дне тарелки она нашла маленькую варёную луковицу, похожую на фарфоровое сердечко, которую никто, кроме Аделки, не ел. Она говорила себе: не буду звякать ложкой, чтобы мама не заметила, что у меня тарелка пустая; пусть лучше улыбается, так мне больше нравится.
Всё это Аделка вспоминала в ночь со вторника на среду. Вспоминала про долгие дни и долгие дожди, дорожки в саду, блестящие от дождя, радугу, которая однажды вечером появилась над трубой их дома. Солнце было жёлтое, как тыква. А потом опять полил дождь.
Дождь лил, лил —и вдруг перестал. В ту самую ночь со вторника на среду, когда Аделка просыпалась три раза.
Она давно уже высунулась из-под одеяла и поэтому услышала капли воды. Но теперь они уже не шумели. Они падали поодиночке, с крыши и с деревьев, тихо-тихо, потому что ветер тоже пошёл спать.
Аделка спрашивала себя: что это меня разбудило, плач или стон? Или просто дождь?
А потом она решила: посмотрю-ка я кино.
