Родольф. Вас оставить! Оставляют других женщин, но не вас. Вы просите невозможного, хоть и вправе требовать невозможного, но то, о чем вы просите, как раз и есть то единственное, чего нельзя для вас сделать; ведь вы не можете приказать, чтобы вас не находили прекрасной. Позвольте, сударыня, вам не повиноваться.
Госпожа де М***. Послушайте, Родольф… друг мой, вы не благоразумны…
Родольф. Да, так оно и есть. Я люблю вас — в этом нет ничего удивительного; другой на моем месте поступил бы так же, если не смелее. Таков ваш печальный удел: пеняйте на свою красоту. Не так-то уж сладко быть хорошенькой женщиной.
Госпожа де М***. Мое поведение не давало вам повода так со мной обращаться. Ах, Родольф, если б вы только знали, какое огорчение вы мне доставляете.
Родольф. Право, я не собирался вам его доставить, простите мне невольную вину. Ах, Киприана, как я люблю вас!
Госпожа де М***. Я не желаю это знать; не могу и не должна знать.
Родольф. Но вы знаете.
Госпожа де М***. Вот уже скоро час, как вы это твердите.
Родольф. Час — да, это слишком много, чтобы убедить в том, что и так ясно; вот уже три четверти часа я бы мог не твердить вам это, а доказывать на деле. Тут мы совершенно расходимся с вами. Если б вы мне сказали, что любите меня, я бы поверил тотчас же.
Госпожа де М***. Ну и поверьте — вы ничем не рискуете.
Родольф. Как и вы, если скажете.
Госпожа де М***. Разговаривать с вами невозможно.
Родольф. Вы прекрасно видите, что можно, раз говорите. Во всяком случае, если вы предпочитаете молчание, я умолкаю.
Госпожа де М***. Уже смеркается, почти ничего не видно; господин Родольф, будьте любезны позвонить — пусть принесут лампу. В комнате так уныло и темно.
Родольф. Неужто вы хотите читать или вышивать? В комнате совсем не уныло и не темно — здесь так уютно; и полумрак несказанно упоителен.
Госпожа де М***. Родольф… сударь… я вас…
Родольф. Я люблю тебя и никогда никого не любил, кроме тебя…
Госпожа де М***. Ах, мой друг, если бы это было правдой!
Родольф. Поверь!
Госпожа де М***. Я безрассудна… Хорошо ли заперта дверь?
Родольф. На задвижку.
Госпожа де М***. Нет, нет, не надо; оставьте меня, или мы навеки расстанемся.
Родольф. Не заставляйте же меня взять силой то, что мне так сладостно получить в дар.
Госпожа де М***. Родольф, что вы делаете? ах! ох!
Госпожа де М***. Что вы теперь будете обо мне думать? О, я умру от стыда!
Родольф. Душечка, что я должен, по-вашему, думать? Да только то, что вы сама прелесть и нет в мире женщины обворожительнее.
Госпожа де М***. Ты меня губишь, мой ангел, но я люблю тебя! Боже мой! Боже мой! Кто бы мог сказать, что так будет!
Тут г-жа де М*** склонила головку и припала лицом к плечу Родольфа. Такая поза обычна для женщин при подобных обстоятельствах; ее принимает и гризетка, и светская дама. Для чего? Чтобы поплакать или посмеяться? Я склонен думать — посмеяться. Кроме того, при такой позе вырисовываются шея и плечи, выделяются изящные округлые линии, — пожалуй, тут-то и кроется истинная причина того, что женщины принимают эту позу так часто.
Вся эта сцена дышит непринужденностью, но отнюдь не страстью, и легко заметить, что Родольф очень и очень далек от того, что искал; правда, он и не думал, что так по-дурацки, по-мещански поддастся минутному влечению, уступит капризу, вожделению, вот и все. Почти то же происходит и с г-жой де М***. Хладнокровие и душевное равновесие, которые чувствуются в каждой их фразе, поистине удивительны и дают право предполагать, что и та и другая сторона наделены богатейшим опытом.
Голова г-жи де М*** все еще покоилась на плече Родольфа, и он, после нескольких минут, проведенных в рассеянье, подумал о том, что в сцене, разыгравшейся только что, не было решительно ничего артистичного и она не только не стала пятым актом драмы, а всего больше подходит для водевиля; тут он вознегодовал на самого себя — до чего же бездарно он обыграл такой прекрасный сюжет и упустил такой прекрасный случай выказать себя человеком сильных страстей.
