Я заснула, и мне привиделась большая синагога. Свечи озаряли стены, выложенные голубой мозаикой, и длинные ряды хасидов в черных лапсердаках и меховых шапках. Сперва я подумала, что они молятся вместе, но, приглядевшись, поняла, что каждый погружен в чтение своей книги. С наслаждением переворачивали они страницы, подносили книги к губам, бесстыдно оглаживали переплеты. Все громче и громче звучали слова древнего языка, проникая в глубины сознания и заставляя их в экстазе раскачиваться вперед и назад, постанывая и воркуя от удовольствия. Огоньки свечей, потрескивая, дрожали над залом.
Меня разбудило воркованье голубей. Смеркалось. Я оделась и вышла к Шельде. Ветра не было и там, но близость реки создавала иллюзию прохлады. Я села у воды, прислонившись к причальной тумбе, и вдруг вспомнила слова, которые выкрикивал Авром. Будь благословен, Владыка Вселенной, препоясывающий Израиль могуществом. В чем оно, могущество Израиля? Для Калманов, во всяком случае, оно не связано с силой, сопротивлением, но с покорностью и терпением. И кто он такой, этот Израиль? Калманы, изолировавшиеся от враждебного мира? Дядюшка Апфелшнитт, не приемлющий их замкнутости? Отец, хранящий прошлое в сердце своем, мама, для которой принадлежность к еврейству означает боль, или все они вместе?
По Торе, Бог избрал евреев, чтобы они несли свет другим народам. Но Тора отстала от времени. Даже папуасы и лапландцы обзавелись, всем назло, электрическими лампочками. Избранность,
А Бог? Где-то я прочла, что эскимосы, бродя в одиночку по полярным снегам, ставили на определенных расстояниях друг от друга
Для дядюшки Апфелшнитта, Калманов и миллионов других Бог — вроде
Я знала, что привратник будет мстить. В его примитивном понимании я была виновна не только в порче плаща, но и — это особенно грело его душу — во всех неприятностях его жизни.
В вечер после инцидента мне удалось незаметно покинуть дом Калманов, но о повторной удаче нечего было даже мечтать. Я ожидала, что назавтра он набросится на меня, так оно и случилось. Стоило мне подойти к лестнице, как привратник возник передо мною.
— За разорванный плащ придется заплатить, — прошипел он. — Это будет тебе стоить тысячу пятьсот франков.
— Вряд ли имеет смысл торопиться, — сказала я спокойно. — Я вижу, на вас надет другой.
— Конечно, у меня их было два, и каждую неделю один я отдавал в стирку. А как же иначе, в эдакой грязище!
— Я не собираюсь платить вам полторы тысячи франков.
Он заскрипел зубами от злости:
— Мне придется сообщить обо всем хозяину, в Брюссель.
— На здоровье. Только не забудьте добавить, что плащ был порван, когда вы пытались покалечить одного из жильцов дома.
И я стала подниматься по лестнице, не обращая внимания на его бессильные проклятья.
Но он и не думал оставлять меня в покое. Когда я отправлялась с детьми в парк, он налетел на меня, как боксер.
— Я верно понял, ты не собираешься платить за плащ? — угрожающе спросил он, я утвердительно кивнула, и он исчез.
Когда мы вернулись, он появился с новой идеей.
— Вы, — начал он миролюбиво, пока я шла с Эшей к лифту, — наверное, думаете, что я получаю деньги на свои плащи от хозяина. Но тут вы ошибаетесь. Мне все приходится покупать самому, даже мыльную стружку и средства для полировки. Каждый гвоздь, вбитый в эти стены, оплачен из моего кармана.
— И каждую трещину на потолке вы заштукатуриваете собственной кровью, — сказала я. — Да, жизнь трудна.
— Вы говорите со мной, как с сумасшедшим, но плащ мне необходим. Без него люди не поймут, что я — лицо официальное. О, раньше все было по-другому. Да знаете ли вы, что привратникам полагалась форма?
— С орденами и аксельбантами или без? — спросила я, покачивая Эшу на руках.
На мгновение он застыл в замешательстве. Потом обиженно развернулся и умчался прочь так быстро, что Аттила не мог за ним угнаться.
