— Там есть знающие люди. — Чех, не отрывая взгляда от дороги, осторожно выезжает со двора. — Во всяком случае, подскажут нам, что делать с Ябо. И не только с ним.
Некстати вспоминаются слова про исправление божественности. Да уж, попали мы по самое не хочу. Я вздыхаю, гляжу в окно: мимо проносятся степи. В такую погоду небо серое-серое, а земля… такая же серая, только с вкраплениями зелёного и грязно-жёлтого. Пейзаж, поднимающий настроение. В кавычках.
Чех начинает что-то насвистывать в такт музыке. Я кошусь на него. Ну, нет уж! Краткие расплывчатые ответы меня не устраивают.
— Какое ты имеешь отношение ко всему этому?
Он бросает на меня быстрый взгляд, улыбается фирменной улыбкой и вновь смотрит на дорогу.
— Такое… убедительное, — произносит, чуть растягивая слова.
Впрочем, тон получается серьёзный. Выражение лица ему совершенно не соответствует, и это мне не нравится ещё больше. Что ни день, то какая-нибудь неприятность. Ещё несколько дней назад я спокойно писал статьи и ходил на работу в музей. А тут такое здрасте.
— И?
Чех не отвечает: то ли сосредоточился полностью на обгоне микроавтобуса, закрывавшего проезд, то ли не захотел продолжать. Музыка почему-то звучит громче. Или мне только кажется.
Втягиваю носом вишнёво-мускусный запах, достаю телефон из кармана и бездумно смотрю на экран. По времени — что-то около восьми. Пока приедем в Одессу, будут все одиннадцать, а то и больше.
— Я бы тебе с радостью всё рассказал, — неожиданно произносит Чех. — Но надо определиться, что именно. Есть такие вещи, которые…
— Которые Ябо, например, — криво усмехаюсь я, а внутри почему-то разливается горечь.
Не то чтобы обидно, но осадок неприятный. Сначала заставили вляпаться, посадив на шею спутника, что и в кошмаре не приснится, а теперь шеф и друг, которому доверяешь, неожиданно оказывается связан со всем этим, но делиться информацией не спешит.
— И Ябо тоже, — кивает Чех. — Однако это далеко не всё. Доверься мне только. А там — выкрутимся.
Обещание получается тёплым. Будто плед, в который можно укутаться в осеннюю непогоду. Жаль только, что плед ненастоящий и соткан из слов.
Мимо проносится степь, встречаются одноэтажные дома и бензозаправки. Последние наводят на совсем уж безрадостные мысли о вчерашнем происшествии. Поэтому я всё чаще утыкаюсь в экран телефона и бездумно тыкаю какую-то глупую игру с мячиком.
— Театральник многое прояснит, только ты уж не сильно от него шарахайся, — неожиданно говорит Чех, и восточная мелодия с каким-то мрачным ехидством звенит дудуком.
Театральник? Дал же бог фамилию. Впрочем, всякое может быть.
— Что он, — интересуюсь я с невозмутимым видом, — ещё хуже Ябо?
Чех сдавленно хмыкает, резко крутанув руль:
— Характером — да. Внешне — можно терпеть.
Я откидываюсь на спинку кресла. Очень удобное, кстати. Чех любит комфорт: поразительное сочетание занудства, брезгливости и внимания к деталям. Интересно, это его бывшая жена приучила к такому? Или наоборот, именно поэтому от него и сбежала?
Он об этом как-то не распространяется.
Прикрыв глаза, я расслабляюсь, вслушиваюсь в музыку, но телефон из рук так и не выпускаю. Когда что-то в руках — окончательно не отрубишься, а делать сейчас всё равно нечего. Чех уж если упёрся, то допытываться нет смысла.
Но спустя какое-то время, кажется, я всё же начинаю дремать, окунувшись в цепкие волны удушливого беспокойного забытья.
…А потом меня сильно трясут за плечо.
— Спящая красавица, раскрой глазоньки, — с ехидцей воркует Чех. — Не то я за себя не ручаюсь.
Я вздрагиваю и осматриваюсь. Ага, мы уже на въезде в город. Вон, тихонько позванивая, навстречу едет синий трамвайчик. Стоянка для авто и огромный торговый центр. Ага, значит, до центра ещё колесить и колесить. Чех одной рукой ведет машину, а другой так и держит меня за плечо.
— Не выпаду, отпусти, — бурчу я и шумно втягиваю воздух.
Внутри как-то неприятно ноет. Мерзкое ощущеньице, когда ещё не осознаешь, что волнуешься, но уже нет и следа спокойствия. Что задумал Чех? Кто такой Театральник, и чем грозит встреча с ним?
Чех вдруг слушается и вновь смотрит на дорогу, а я ― в окно. Ого, а тут, видимо, недавно прошёл дождь. Брусчатка чёрная, влажная. Деревья — тёмно-коричневые, впитавшие воду, на тротуарах — лужи. Зато вся Одесса какая-то яркая, почти нарядная. Дома — серые, коричневые, жёлтые, красные. И каждый можно рассматривать часами, особенно здесь, в центре. Многие зовут её «маленьким Парижем», однако… какой к чёрту Париж? Париж — это Париж, а Одесса — это таки Одесса. Терпеть не могу эти глупые аналогии.
Чех выезжает к Оперному театру. Трижды хвала тому архитектору, который в своё время решил создать такую красоту. Однако припарковаться неподалёку — невозможно. Тут вечно куча машин. Чех что-то недовольно бурчит, резко разворачивает машину и паркуется в нескольких метрах от здания археологического музея, которое уже много лет подряд смотрит на Оперный.
— Приехали, — озвучивает Чех. — Глупых вопросов постарайся не задавать.