Два года на палубе полностью

Поэтому, едва почувствовав, что ноги опять держат меня, я натянул всю теплую одежду и вылез наверх. За те немногие дни, которые я провел в кубрике, все вокруг сильно переменилось. Палуба, борта, мачты, реи и такелаж были покрыты коркой льда. Из парусов оставались только два наглухо зарифленных марселя. Снасти, паруса и все прочее настолько задубели, что казалось невозможным хоть что-нибудь сдвинуть с места. Мачты, лишенные брам-стеньг, выглядели обрубками и придавали судну какой-то совсем безнадежный вид. Взошло яркое солнце. С палубы сбросили снег и посыпали ее золой, чтобы можно было ходить, иначе ноги разъезжались как на стекле. Из-за холода мы не могли делать приборку и поэтому оставалось только прогуливаться по палубе взад-вперед, чтобы согреться. Ветер оставался противным, к осту океан был сплошь покрыт ледяными полями и айсбергами. Сразу после четырех склянок нам приказали брасопить реи, а сменившийся рулевой сообщил, что капитан держит на норд-норд-ост. Что могло случиться? Поползли самые фантастические слухи. Одни говорили, будто он идет зимовать в Вальпараисо; по мнению других — хочет выйти из льдов, чтобы пересечь Тихий океан и возвратиться домой вокруг мыса Доброй Надежды. Но вскоре выяснилась истинная причина перемены курса — мы шли к Магелланову проливу. Это известие сразу облетело судно и задало работу всем языкам. Никто из нашей команды не бывал там, зато у меня в сундучке нашлась книга о плавании нью-йоркского судна «Э. Дж. Донэлсон», которое несколько лет назад прошло Магеллановым проливом. Его капитан описывал все в самых радужных красках. Вскоре у нас не было ни одного человека, который не прочел бы книгу, и, конечно же, высказывались самые разные мнения. Решение нашего капитана было по крайней мере хорошо тем, что дало нам пищу для разговоров и размышлений и хоть чем-то нарушило однообразие нашей унылой жизни. Поймав попутный ветер, мы шли теперь вполне сносно, оставляя позади самые тяжелые льды. Это, во всяком случае, было вполне ощутимым преимуществом.

За время болезни мускулы у меня на руках заметно ослабли, и, когда я снова взялся за снасти, мне поначалу приходилось туговато. Но уже через несколько дней ладони обрели прежнюю твердость, а как только я смог просунуть себе в рот кусок солонины и сухарь, все мои бедствия кончились.

Воскресенье, 10 июля. Широта 54°10', долгота 79°07'. Взошло яркое солнце. Льды куда-то исчезли, и все вокруг словно повеселело и приняло бодрый вид. Мы повытаскивали наверх наши штаны и куртки и развесили их на снастях, чтобы хоть немного подсушить, пользуясь недолгими часами тепла. С разрешения кока весь камбуз был увешан чулками и рукавицами. Вынесли также сапоги и смазали их густой смесью из дегтя, олифы и сала. А после обеда всю команду поставили работать с якорями. Мы завели фиш-тали, вывалили фиш-балку и через два-три часа тяжелых трудов оба якоря были готовы к аварийной отдаче. Кроме того, мы приготовили еще два верпа, на фор-люке свернули в бухту швартов и расчистили лотлинь. С возобновлением работ к нам вернулась бодрость духа, а когда мы налегли на тали, чтобы выбрать якорь до места, все дружно подхватили «А ну, ребята, веселей!». Старший помощник от удовольствия только потирал руки и выкрикивал: «Вот так, парни, это дело! Нечего хоронить себя прежде времени!» Даже капитан, услышав песню, вышел наверх и, став неподалеку от рулевого, заметил пассажиру: «Теперь хоть похоже на живую команду. Они всегда горланят эту песню, пока у них хватает народа хоть на самый захудалый хор».