Евгения Михайловна писала о колорите его картины. Ее мысли перекликались со словами Федотова, он помнил их: «Ты прирожденный колорист…» А как она точно говорила о железной логике ритма, помогающей достичь вершин трагической выразительности…
Он пытался что-то делать современно, но получалось не то. А там — там ему все было ясно.
И, наверно, правильно заметила Евгения Михайловна в своей монографии, что он художник одной, навсегда выбранной темы.
Евгения Михайловна… Евгения Михайловна…
Она понимает его с полуслова и даже без всяких слов. Может, это и есть любовь? Или духовное родство? В шестьдесят-то? А почему нет?
Давно уже Алексей Михайлович не знал столько приятных хлопот. Одиночество, да и прежде два года болезни Веры приучили его все делать на скорую руку за счет кулинарий и готовых полуфабрикатов, а то и вовсе обходиться без домашней еды. Катюша давно жила с мужем отдельно, а Костя то пропадал месяцами, то лежал в больнице.
И вот сегодня первый званый вечер за многие годы. Он достал бутылочку армянского и полусладкое шампанское, боржом и зелень на базаре, а икру и рыбки разных сортов, которых нет в магазинах, раздобыл в Доме художника, в ресторане. Горячего решил не делать, хотя и помечтал о любимых пирожках, но по этой части он был не мастер.
Стол он накрыл в кабинете, чтобы не соблазнял телевизор очередным многосерийным фильмом.
К восьми все было готово, и довольный Алексей Михайлович даже забубнил мотив веселой детской песенки: «К сожаленью, день рожденья только раз в году».
Звонок раздался десять минут девятого, и он поспешил открыть дверь:
— Пожалуйста, Евгения Михайловна! Милости прошу!
Евгения Михайловна показалась ему сегодня очень красивой и очень молодой. Последнее чуть смутило его, но он быстро поборол смущение, помог ей раздеться и пригласил к столу.
На ходу от растерянности бросил комплимент:
— Вы сегодня — красавица!
— Какая красавица! — улыбнулась Евгения Михайловна. — Старая тетка.
Она пошутила что-то еще на тему возраста (Алексей Михайлович был старше на тринадцать лет), но быстро переключилась.
— У вас хорошо, — призналась Евгения Михайловна, хотя она уже бывала здесь, когда работала над монографией. Они виделись раз пять или шесть.
— Старался, — согласился Алексей Михайлович, но дальше распространяться не стал, как драил пол, вытирал пыль и даже скоблил окна.
Из сумочки Евгения Михайловна достала целлофановый пакет:
— Это в общий котел, пока теплые.
— О, пирожки! — воскликнул он. — А я, признаться, как раз о них мечтал. Догадались! Догадались!
Он принес блюдо и высыпал пирожки.
— С мясом и с рисом, — пояснила Евгения Михайловна.
— Прелестно! Ну, а теперь к столу!
Он налил рюмку и поднял свою:
— За вашу монографию! Только я, по-моему, уж слишком умным у вас получился.
Внутренне он одернул себя: «Кажется, что-то я слишком мельтешу».
Меж тем Евгения Михайловна вела себя очень просто. Ела, пила, поднималась, смотрела фотографии и безделушки на стенах, трогала книги.
— А знаете, Алексей Михайлович, что у меня уже давно не было таких симпатичных праздников. Пожалуй, со студенческих лет. Правда, я училище кончала поздно.
— Я тоже не рано свой институт, — признался он. —
— Обстоятельства, — сказала она. — Сначала война, а потом всякие неурядицы. В результате за среднюю школу сдала экстерном в двадцать шесть, а Строгановское кончила в тридцать два.
— Вы обо мне все знаете, — заикнулся Алексей Михайлович. — А я о вас… Если не секрет.
— Никаких секретов, — просто сказала она. — Замуж выскочила рано, с мужем разошлась. Сынишка умер. Вот и все.
— Простите, — мягко сказал Алексей Михайлович.
Евгения Михайловна заметила, что в кабинете нет ни одной картины Алексея Михайловича.
Поинтересовалась.
— Себя не держу, — признался он. — Да и нет у меня ничего. Зато вот это есть.
Он показал маленький автопортрет Грабаря.
Признался:
— Это очень люблю. И ценю!
Они стали перебирать общих знакомых по искусству, и оказалось, что их много. Кто-то учился вместе с Евгенией Михайловной в Строгановском, кого-то оба знали по МОСХу и Академии художеств. Чуть поспорили о молодых новаторах, но потом сошлись на том: пусть пишут, но только не приспосабливаются!
— Лишь бы еще не повторяли задов под флагом оригинальности. А то тут и Пиросмани, и Петров-Водкин, вплоть до лаковой «шкатулочной» живописи.
За окном была зима, неуравновешенная, как все последние годы, с перепадами температуры от трех до тридцати и опять до трех. Но сегодня было тепло и чуть слякотно, с крыш приятно капало, а кошки, перепутавшие время года, дико выли. Под карнизами, совсем по-весеннему, ворковали голуби.
Опять вернулись к безделушкам. Их немало было у Алексея Михайловича. Следы путешествий по Африке, Азии, Латинской Америке…
— А почему вы за рубежом ничего не рисуете? — поинтересовалась Евгения Михайловна.
