— Подожди! — я отстранил ее. — И это счастье, что он удрал. — Я уже забыл, что называл Гаера обезьяной. — Потому что я бы его…
— Саня!
Помнится, меня поразило, что он неожиданно вскрикнул и схватился руками за голову. Я опомнился. Неловко улыбаясь, я посмотрел на Катьку. Мне стало стыдно, что я так орал.
— Пошли, — коротко сказала она…
Мы шли по Зоопарку и молчали. Я видел, что Кирка испуганно хлопает глазами и держится от меня подальше. Катька что-то шепнула ей.
— Подлец, — пробормотал я.
Я еще не мог успокоиться.
Сегодня же передам через Вальку заявление в Зоопарк. Зачем они держат такого подлеца? Он — белогвардеец.
— Я теперь тебя боюсь, — сказала Катька. — Ты, оказывается, бешеный. Вон, даже губы побелели.
— Это потому, что мне хотелось его убить, — сказал я. — Ладно, чорт с ним! Поговорим о чем-нибудь другом. Как вам понравились гиббоны?
При нашей школе была столярная мастерская, и я работал в ней по вечерам. Как раз в ту пору мы получили большой заказ на учебные пособия для сельских школ, и можно было хорошо заработать.
«Крестьянство в послеоктябрьской литературе» было окончено. Я рассердился и написал его в одну ночь. Но у меня были, и другие долги — например, немецкий, которого я не любил. Словом, в конце полугодия мы с Катькой только раз собрались на каток — и то не катались. Лед был очень изрезан; с утра на катке тренировались хоккейные команды. Мы только вышли чаю в буфете. Катька спросила меня, написал ли я заявление на отчима.
— Написал. Но Валька говорит, что его все равно уже нету.
— Где же он?
— А чорт его знает. Сбежал.
Я видел, что Катьке хочется спросить меня, почему я его так ненавижу, но мне не охота было вспоминать об этом подлеце, и я промолчал. Она все-таки спросила. Пришлось рассказать — очень кратко — о том, как мы жили в Энске, как умер в тюрьме отец и мать вышла за Гаера. Катька удивилась, что у меня есть сестра.
— Как ее зовут?
— Тоже Саня.
Но еще больше она удивилась, когда узнала, что я ни разу не написал сестре с тех пор, как уехал из Энска.
— Сколько ей лет?
— Пятнадцать.
Катька посмотрела на меня с негодованием.
— Свинья!
Это действительно было свинство, и я поклялся, что напишу в Энск.
Когда школу кончу. А сейчас — что ж писать? Я уже принимался несколько раз. Ну жив, здоров… Неинтересно.
Это была наша последняя встреча перед каникулами, потом снова занятия и занятия, чтение и чтение. Я вставал в шесть утра и садился за «Самолетостроение», а вечером работал в столярной, случалось, что и до поздней ночи…
Но вот кончилось полугодие. Одиннадцать свободных дней! Первое, что я сделал, — позвонил Катьке и пригласил ее в нашу школу на костюмированный бал.
В афише было написано, что бал — антирелигиозный. Но ребята равнодушно отнеслись к этой затее, и только два или три костюма были на антирелигиозные темы. Так Шура Кочнев, о котором пели:
оделся ксендзом. И очень удачно! Сутана и широкополая шляпа шли к его длинному росту. Он расхаживал с грозным видом и всему ужасался. Это было смешно, потому что он хорошо играл. Другие ребята просто волочили свои рясы по полу и хохотали. Катька пришла довольно поздно, и я уже чуть было не побежал звонить ей по телефону. Она пришла замерзшая, красная, как бурак, и сразу, еще в раздевалке, побежала к печке, пока я сдавал ее пальто и галоши.
— Вот так мороз, — сказала она и приложилась щекой к печке, — градусов двести!
Она была в синем бархатном платье с кружевным воротничком и над косой большой синий бант.
Удивительно, как шел к ней этот бант и синее платье, и тоненькая коралловая нитка на шее! Ош была такая крепкая, здоровая и вместе с тем легкая и стройная. Словом, едва только мы с ней вошли в актовый зал, где уже начались танцы, как самые лучшие танцоры нашей школы побросали своих дам и побежали к ней. Впервые в жизни я пожалел, что не танцую. Но делать нечего! Я сделал вид, что мне все равно, и пошел к артистам, в уборные. Но там готовились к выступлению, и девочки выгнали меня вон. Я вернулся в зал. Как раз в это время вальс кончился. Я окликнул Катьку. Мы уселись и стали болтать.
— Кто это? — вдруг спросила она с ужасом.
Я посмотрел.
— Где?
— Вон — рыжий.
Ничего особенного, это был только Ромашка! Он приоделся и был в том самом галстуке, который я брал у него под залог. На мой взгляд, он сегодня был совсем недурен. Но Катька смотрела на него с отвращением.
— Как ты не понимаешь — он просто страшный, — сказала она. — Ты привык и поэтому ты не замечаешь. Он похож на Урию Гипа.
— На кого?
— На Урию Гипа.
Я притворился, что знаю, кто такой Урия Гип, и сказал многозначительно:
— А-а.
Но Катьку провести было не так-то просто!
— Эх ты, Диккенса не читал, — сказала она. — А еще считаешься развитым!
— Кто это считает, что я развитой?
— Все. Я как-то разговорилась с одной девочкой из вашей школы, и она сказала: «Григорьев — яркая индивидуальность». Вот так индивидуальность! Диккенса не читал!
