– Разве во всем Париже пусть и после конца света недоставало мест, куда отовсюду стекались заблудшие души одиночек? – проронил безмолвный герой, с безмерным трепетом прислушиваясь к словам, доносящимся до него со сцены.
Незнакомка в вечернем платье перед микрофоном закончила исполнение песни, и вскоре остальные музыканты, сделав формальный поклон, поспешили удалиться за кулисы. Утопающая в глянцевом блеске софитов сцена пустовала недолго, музыкальный коллектив или скорее трио сменил марокканец с огромной трубой в руках, Фрэнк не далеко сразу признал в ней хриплый саксофон, с которым когда-то так хорошо справлялась его жена.
– Эмилия, – тоскливо произнес вслух ее имя мужчина, предаваясь воспоминаниям из прошлой жизни, бокал был пуст, вино – допито.
Именно в такие моменты герой с неохотой задавал себе всего один вопрос, на которой спустя столько лет и потрясений так и не смог найти однозначный ответ. Фаренгейт не знал, зачем он остался жив, как и не знал, почему его душу в тот роковой день не забрал белый туман, почему его спасла злополучная случайность.
– Слишком стар, чтобы начинать жить по-новому, и слишком молод, чтобы умирать, – категорично заключил Фрэнк, вслушиваясь в столь приятную композицию в репертуаре виртуозного марокканца, позже он заказал вторую бутылку вина из довоенных запасов.
Отчаянные авантюристы выбирались далеко за пределы стен в поисках этого ценного во все времена товара, тайком перевозя его в Париж, Фрэнк знал или очень хотел верить, что в подобных заведениях вино не разбавляли или делали это в адекватных пропорциях, не держа посетителей за круглых идиотов.
Ближе к концу выступления внимание Фаренгейта привлекли длинные уши человекоподобного зайца за одним из столиков перед ним, поскольку к этому зверю в ухоженном костюме присоединилась приятного вида девушка в вечернем платье и полушубке, насколько можно было судить во мраке. От нее веяло духами. Эта незнакомка совершенно точно не появлялась в зале в течение последнего часа, однако им хватило всего минуты, чтобы уйти из ресторана вместе. Фрэнка сразу посетили некоторые мрачные мысли, но потом он вдруг вспомнил про туфли, которые ему хотелось приобрести.
К темному углу возвратился прежний официант, тоскливый и пьяный Фаренгейт расплатился с заведением и, с трудом встав из-за стола, неторопливо зашагал к выходу. Перед тем как оказаться на улице он, надев пальто и шляпу, успел заметить удаляющийся силуэт певицы вместе со своими компаньонами: пианистом во фраке и прямоходящим котом, если, конечно, все это ему не померещилось. Во всяком случае, растерявшему всякую надежду на новое счастье Фрэнку встреча была безразлична.
Газовые фонари сияли вновь, добавляя вечеру какого-то стерильного лоска. На грандиозный триколор пятой республики на громаде Триумфальной арки лился свет прожекторов, что стелился и сгорал в цветной ткани, точно как лучи бледного солнца на поверхности холодных вод беспокойного моря. Дождь давно кончился, но брусчатка под ногами оставалась влажной.
– Быть может, я или скорее мы все достойны этого мира, где мы вынуждены прожигать свою жалкую жизнь за рядами колючей проволоки и бетона городских стен, трясясь от страха каждый новый день, – последовательно предположил Фрэнк, завидев мерцающие маячки угловатой бронемашины периметральной гвардии.
Несколько вооруженных автоматами солдат в белых шинелях и противогазах с жуткими линзами стояли прямо у входных дверей одного из ресторанов. Беспечные гости соседних заведений еще не спешили расходиться по домам, однако старались лишний раз не смотреть на оперативников, справедливо опасаясь привлечь к себе излишнее внимание. Горожане были осведомлены, что периметральная гвардия помимо своих прямых обязанностей выполняла функции полиции и военно-полевого суда, производя по два десятка задокументированных расстрелов ежедневно, хотя на самом деле их было в несколько раз больше. Подробные списки с именами печатались на страницах утренних газет, которых по своему смыслу и наполнению можно было назвать скорее некрологом.
Двое солдат под руки вели, нет, скорее волокли низкорослого гнома. Очередная жертва железного порядка уже никак не могла выпутаться из лап палачей, словно предчувствуя скорое смирение. Воли обреченного хватило лишь, чтобы жалобно прокричать:
– Это потому что у меня паспорт иностранца? Он первый начал, я лишь защищался!
– Ксенофобы, проклятый город! – продолжал арестованный с густой бородой.
Должно быть, он устроил отчаянную драку, столь любимую народом подземелий, что никак не желали считаться с местными полувоенными порядками, или Фаренгейт просто хотел в это верить.
В скором времени фигура обреченного исчезла внутри бронеавтомобиля, точно была буквально раздавлена в жерновах кровожадного механизма, куда вскоре погрузились и остальные солдаты. Фаренгейт догадывался, что маршрут вел их к зданию бывшего центра радио, где последние двенадцать лет располагалось управление городской безопасности. Дурная слава и слухи все эти годы сопровождали это страшное место.
