Скачков задыхался — массажист вытягивал и встряхивал его большое увесистое тело. Матвей Матвеич совсем забросил полотенце и только иногда движеньем той или иной руки проворно утирал лоб.
— Нет… — попадая в ритм движений массажиста, сказал Скачков. — «Негритянский квартал».
Чернявый, тоненький, как девушка, Белецкий изумился:
— Да что вы, Геннадий Ильич! «Желтый пес» — вот добрая штука. До самого конца ни черта не догадаешься!
Наконец Матвей Матвеич отступился и, схватив истерзанное полотенце, зарылся распаренным лицом. Под мышками на майке у него темнели громадные полукружья. Скачков поднялся и сел, как обновленный. Похоже было, что массажист умело перегнал в него всю мощь своих огромных мышц.
— Пусти-ка… — шлепнул по спине его Федор Сухов, раздетый, стройный, как подросток, но со старушечьим изношенным лицом. Полез на стол.
«Ага, значит, Степаныч ставит. Может, отбегает хоть половину матча?»
— Ах, Федя, Федор, Феодор… — приговаривал Матвей Матвеич и с сожалением качал головой, разглядывая бледное, распластанное на столе тело Сухова.
— Чего тебе? — Сухов поднял с рук голову.
— А то, что тебя хоть выжми.
— Ладно, ладно! Развыступался, — озлился Сухов. — Много понимаешь.
— Да хрен с тобой, полчасика отбегаешь, — заключил массажист, принимаясь за работу.
Одевался Скачков не торопясь. Две пары носков, затем гамаши. Достал старые обношенные бутсы, придирчиво ощупал изнутри. Нога легла, как в люльку. Разобрав концы тесьмы, стал крепко-накрепко затягивать шнуровку по всей длине подъема. Оставшимися концами перевязал ступню крест-накрест: сверху вниз и спереди назад.
Подошел Иван Степанович, сел рядом и задумался — набрякли дородные щеки.
— Молодых сегодня? — спросил Скачков, ровно натягивая гамашу и отворачивая под коленкой вниз.
— Да. Надеюсь на Белецкого. Турбин… Ничего?
— Дельно. А Сухов?
— Придется тоже. Пусть выйдет, а там…
О Батищеве он сказал, что ему отводится роль свободного защитника, «чистильщика».
— Сема домосед, вперед зарываться не станет. Да нам этого и не нужно.
— Ну правильно, Иван Степанович!
Больную ногу Скачков ровно, аккуратно, как учил его Матвей Матвеич, затянул резиновым бинтом.
— Болит? — спросил Иван Степанович.
— Ничего. Терпимо.
— А наколенник?
— Обойдется.
Он натянул футболку и, подкатывая рукава, зашевелил ногами, затанцевал. Для него сегодня на установке определили игру в зоне, но с постоянными подключениями в атаку. Это было ему по душе, — «свободный художник».
— Кто судит? — спросил Скачков.
Проводить матч приехала московская бригада. Арбитр в поле — кандидат наук, человек не суетливый, спокойный, но четко пресекающий малейшие проявления грязной игры.
— Очень хорошо, — сказал Скачков. — У него хоть поиграть можно.
Соблюдая традицию, Иван Степанович потребовал, чтобы все, кто находился в раздевалке, сели. Установилась тишина, молчание — обряд. Наверху гудели трибуны.
Иван Степанович поднялся, хлопнул в ладоши:
— Все! На поле!
В длинном переходе под трибуной звучно цокали шипы шагавших футболистов. Впереди Скачкова шел Федор Сухов и на ходу заправлял под футболку цепочку с какой-то безделушкой: талисман ли, амулет ли… Оглянулся, заметил взгляд Скачкова и покраснел, прибавил шагу, побежал рысцой. «Эх, Федор. Что ему скажешь? Пускай надеется, что поможет… А хочет сыграть получше, очень хочет! Да и то — кому не хочется?»
На самом выходе Скачкова остановил администратор Смольский. Звонила Клавдия недавно, просила два билета.
— Да? Ну, хорошо… — и побежал вдогонку за командой. «Два места… Видно, Звонаревы. Хотя у Звонаревых постоянный пропуск. А, черт бы с ними и со всеми!»
В дни матчей Клавдия обязательно зовет каких-нибудь знакомых, и ни администратор, ни кассирши ей не откажут: всегда места на западной трибуне. Дни матчей — праздник для нее, награды за все унижения, которые она испытывает с ним в гостях. Это там, в говорливой выпившей компании, он молчаливая дубина, полторы извилины, а на стадионе, в обстановке разнузданного поклонения, он самый именитый: идол, а не человек. И что особенно приятно, Клавдию тоже узнавали, показывали пальцами, приподнимались с мест и пялились туда, где сидели жены футболистов.
Многоголосый рев трибун плескался и вспухал над всей огромной чашей стадиона. Всякий раз, стоило Скачкову подняться по ступенькам из туннеля, праздничная обстановка стадиона настраивала и возбуждала, натягивала в нем все нервы. Широкое рокотание еще вполне мирных человеческих масс, зеленый простор поля, замкнутого в овале шевелящихся трибун, высокий провал вечернего неба над головой, — все это действовало так, словно там, в раздевалке и туннеле, он оставлял весь груз своих накопленные лет.
Скачков оглох, когда мелькнуло небо, свет, — он показался из туннеля. «Скачок!.. Горбыль!.. О, Скок!» — вопило, улюлюкало со всех откосов уходящих вверх трибун. Когда-то было сладко слышать, теперь же — будто не о нем. Он и в игре не обращал внимания, и рев, истошная истерика трибун имели для него такое же значение, как цеховой привычный шум для токаря, для слесаря.