Неторопливо поднялся Павел Нестеров и, положив руку на плечо массажиста, некоторое время изучал: куда бы сесть? Обычно он ездил на базу с женой и сыном, занимал семейные места. После южных сборов у них с женой что-то разладилось, Павел ушел жить в общежитие к холостым ребятам. С хмурым лицом он миновал первые ряды и где-то сзади зашелестел газетой, разворачивая книгу. Эту книгу, детектив Сименона, добыл на юге кто-то из ребят, в команде ее читали по очереди и истрепали так, что давно потеряли обложки.
Автобус постепенно наполнялся, но тяжелая обстановка действовала сегодня даже на детвору: помалкивали. Так бывало всякий раз: отвратительное чувство разобщенности, словно перессорилась вся команда. В общем-то вроде бы никто ни перед кем ни в чем не виноват, но в то же время каждый ведет себя так, будто чувствует свою унылую вину. Но — какую? Перед кем? В чем? Скачков заметил, что в таких случаях, как вчера, организм коллектива реагирует немедленно: его уже нет, этого коллектива, он рассыпался. На такое количество осколков, сколько номеров в команде. В неприятном отчуждении каждый из ребят старается держаться сам по себе.
Вспомнились вчерашние поздние гости. «Интересно, были они у кого-нибудь еще или нет?»
Ни тот, ни другой покамест возле автобуса не появлялись.
«Не придут! — решил Скачков. — До самого «чистилища» не покажут глаз».
В автобус, одним прыжком махнув на верхнюю ступеньку, влетел Виктор Кудрин, возник как ясное солнышко: задорный нос, рыжие щеголеватые бачки на щеках, румяные губы сами тянутся в улыбку. Вот уж возле кого никакая печаль не засидится!
— Э-э!.. — протянул Кудрин, одним бегучим взглядом уловив мрак и угрюмость в автобусе. Остановился возле Скачкова и затормошил Маришку: — эй ты, девка! А ну-ка здравствуй.
И, странное дело, Маришка доверчиво заулыбалась и протянула ручонку.
— Да не так. Ты хлопни. Крепче — Виктор подставил раскрытую ладонь. Маришка размахнулась и ударила.
— Чего один? — спросил Скачков.
— А!.. — по рыжеватому лицу промелькнула легонькая тучка.
— Не знаешь, что ли? Поцапались.
— В консерватории опять?
— Ну да!
Пересаживая Маришку на другую ногу, Скачков с веселым пониманием кивнул: все ясно.
В команде секретов не бывает, и ребята знали о долгом ухаживании Виктора за студенткой консерватории Стеллой, худенькой, черной как грач, не то чтобы красивой, но… что-то привлекало же и тянуло к ней парня! Девушка презирала футбол и всеми силами старалась приобщить Виктора к высокому искусству. После матчей часто прямо со стадиона, с сумкой, Виктор покорно тащился в концертный зал и удобно заваливался в кресло. Помогала ему привычка к постоянным долгим перелетам, переездам. Иногда, если прошедший матч был слишком трудным, случались с ним конфузы, и тогда на следующий день на базе Виктор потешал ребят, изображая посмешнее что вчера произошло.
— Опять заснул? — спросил Скачков.
— Ты, что! — ужаснулся Виктор. — Там уснешь! Постой, приедем — расскажу.
Ровно в одиннадцать появился Арефьич, второй тренер, пропустил впереди себя запыхавшегося Мухина с женой и ребятишками, глянул на часы и приказал трогаться. Лязгнула дверца, и автобус, пугая ленивых, раскормленных голубей, сделал плавный круг по раскаленной площади.
Удивляло, что к назначенному часу не явились ни Комов с Суховым, ни сам Иван Степанович. Оставалась надежда, что они приедут на базу на собственных автомашинах. У Федора Сухова был много раз битый, доживающий свой век «Москвич», Комов недавно обзавелся «Волгой». Иван Степанович привез с собой старенький, надежно работавший в его руках «Запорожец».
За городским рынком, на углу возле театра подобрали Маркина и Семена Батищева. Вся группа еще издали замахала руками. Алексей Маркин проворно подал в двери детвору: двоих своих беленьких девочек-двойняшек и толстого мальчишечку Батищева, насупленного, с пальцем во рту. Семен влез с сумками в обеих руках и с облегчением плюхнулся на переднее сиденье. Сразу же завертел головой, оглядываясь: добрый, радостный, счастливый. Простой и славный парень Сема: что в душе, то на лице… Каждый раз, когда тренер называет состав на ближайшую игру, Семен сжимает кулаки и бледнеет: поставят, не поставят? Комов на него в игре орет, как на мальчишку. Семен все терпит. За футбол он, если надо, не пожалеет ничего: фанатик. Скажи ему: умри — умрет. Прибавить бы ему еще чуть-чуть соображения на поле, и был бы он защитник хоть, куда! Но все-таки Семен надеется, что самый золотой матч у него впереди, он еще сыграет так, что ахнут, и уж тогда не на него, а он станет орать, и на трибунах будут узнавать его фигуру с двойкой на спине, кричать ему, приветственно свистеть, — все это еще будет, будет…
Соскучившийся Виктор Кудрин полез вперед и стал тыкать его в спинку, задирать: «Сем, а Сем…» На базе они с Батищевым жили в одной комнате, в поездках занимали вместе номер, и Семену от пересмешника-сожителя не было спасения. Выручало его терпение, воловья невозмутимость.