— Значит, так. Пролазим мы, я Стелку впереди пихаю. У нас подметки рвут: «Билетика нету лишнего? Билетика?» Ну, думаю, шутка добрая. Да и Стелка говорит: никогда еще не исполняли, только сегодня. Но раз такое дело: — интересно. Лезем! Смотрю, шашлычник знакомый, — знаете, возле городской бани, — тоже бьется. Работает под иностранца: белые джинсы, бразильская разлетайка. А росту — метр вместе с кепкой… Ну, пролезли мы, ничего, у Стелки только чуть карманчик надорвали. Мне вроде жалко стало, а она: «Да ты что, говорит, в такой-то день!» Совсем я притих. Народ, гляжу, вокруг, все больше заморенный, — мыслящий, а у меня, как назло, лицо гладкое…
— Геннадий Ильич! — раздался снаружи громкий голос.
Под окном стоял парнишка из дублеров, новенький, — лицо знакомое, а имени его Скачков; еще не знал.
— Геннадий Ильич, вас в купальню зовут.
— Спасибо, друг. Сейчас.
— Уходишь, Геш? Постой немного. Ну, значит, сижу я и даже щеки надуваю, а что там на сцене приготовлено! Два рояля стоят — это мне еще понятно. Но зачем им целых шесть барабанов? А их там шесть штук — клянусь! — по три штуки в связке, а для грохоту еще медные тарелки на штыре, — ногой можно брякнуть. Стелка меня костерит — спасу нет: «Ты, говорит, дуб! Не понимаешь ничего, так молчи». Ну, тут захлопали, кое-кто даже ногами затопал от переизбытка чувств. Гляжу: выходят четверо. В костюмчиках, штанцы на них, двое в очках. К барабанам очкастые подскочили. В каждой руке по такой вот колотухе и носы сразу в ноты сунули. Листают, листают!.. Геш, вот зря ты уходишь. Ей-богу!
— Ну, тебя, — рассмеялся Скачков. — Тебя не переслушаешь.
— Ты думаешь, я сочиняю что-нибудь? Клянусь!
Сбегая с крыльца и проходя под раскрытым окном, Скачков еще расслышал:
— …и вот мотнул он головой три раза, все четверо аж подпрыгнули и с размаху врезали кто по чему. Батюшки мои светы, матушка-троеручица!
Посмеиваясь, Скачков торопливо шагал по выложенной кирпичом дорожке между зеленевшими клумбами. В ногах надоедливо путались концы влажной простыни. «Матушка-троеручица… «Это у него от бабки или даже от прабабки. Порода кудринская крепкая, живучая, и дом у них полон каких-то ветхих старух родственниц. Виктор единственный мужчина в молодом поколении, и старухи на него не надышатся. Им, естественно, не по нутру ни футбол — баловство, а не занятие для мужика, ни такая пара Виктору, как худенькая Стелла. Что это за баба, по-житейски если рассудить: делать ничего не желает, — руки, видите ли, бережет! и лишь бренчит день-деньской на фортепьяно… Виктор все же упрямо гнет свое и бьется на два фронта: против домашних и против Стелки. Недавно она вроде бы спросила у него: «А ты голы-то хоть забиваешь?» Что у них получится? — никто не скажет. Скорей всего, ничего не получится — несовместимость. Хотя, если припомнить, в свое время Софья Казимировна… Но зато сама Клавдия была отчаянной болельщицей!
Домик, где жил Скачков, находился в самом конце аллеи, ближе к выходу на озеро. На базе он считался лучшим, в нем помещались ветераны команды. Незаметно как-то, от сезона к сезону, стареющие игроки добирались до лучшего домика, отсюда дорога оставалась одна — на покой.
В соседнем домике негромко шипел магнитофон. «Всю ночь кричали петухи и шеями мотали…» Скачков постоял, дождался конца ленты и заглянул в окно. Владик Серебряков лежал на кровати, ноги на спинке. На этажерке вперемешку с книгами стояли кассеты в плоских коробках.
Вытягивая шею, Скачков позвал:
— Владь, пар сегодня — закачаешься. И Витька травит — со смеху лопнешь.
Не поворачивая головы, Владик отозвался:
— Сейчас, Геш. Немного вот…
«Заявится в баню и отойдет». Такие скандалы в команде, как вчера, Владик переживал подолгу.
В стороне, у столовой, Скачков увидел Ивана Степановича. В поддернутых до колен тренировочных штанах, босиком и в майке, он стоял перед своей похожей на пластмассовую мыльницу машиной. Мокрый бок «Запорожца» блестел, под колесами натекла лужа. У ног Ивана Степановича стояло помятое ведерко с водой.
«Интересно, знает он о затее «бояр»? Дошло до него, не дошло?»
С машиной Иван Степанович возился домовито и увлеченно. Для него в этом был отдых и разрядка, молчаливая, наедине с собой, сосредоточенность хозяина, которому из-за футбола ни для чего другого постоянно не хватает времени. Жена его жила в Москве и наезжала редко, детей они, насколько знал Скачков, не завели.
— Здравствуйте, Иван Степанович. Не виделись еще…
Он подтянул и запахнул на бедрах искомканную простыню. Сгибом мокрой кисти Иван Степанович мазнул себя по носу. С тряпки капало ему на грязные ноги.
— Видал? Опять кто-то поцеловал.
Он присел и тронул пальцем одну из вмятин на отмытом крыле «Запорожца». Майка на животе отстала и повисла мешком.
На мокром крыле «Запорожца» измалывались солнечные лучи, поверхность быстро сохла и тускнела и тогда выступали все изъяны возраста и дорожных столкновений. На своем веку этой черепашке пришлось-таки побегать! Скачков, сколько ни вглядывался, свежей вмятины не обнаружил. Но у хозяина они, конечно, все наперечет.