В комнате, собираясь на утреннюю тренировку, Мухин сказал, что вчера вечером, перед самым отбоем, заходил Иван Степанович, спрашивал — не вернулся ли? Видимо, зачем-то понадобился…
«Как назло, ч-черт!»
По коридору раздался топот ребят, спешивших на поле.
Скачкова остановил врач Дворкин, поманил к себе. Рядом с ним стоял Матвей Матвеич, тащивший сетку с мячами.
— Язык! — потребовал Дворкин. Скачков обиделся.
— Да что вы, на самом деле! Маленький я, что ли, не понимаю?
— Пил? — Матвей Матвеич смотрел подозрительно.
— Вот еще! Хотите дыхну? Нате!
Массажист повел носом.
— Ну, тогда еще сойдет. Бегал?
— А как же!
— Пульс позвольте. — И Дворкин взял его за руку.
Пока врач, склонив голый лоб, держал Скачкова за расслабленную кисть и следил за бегущей секундной стрелкой, на крыльце командного домика появились Иван Степанович и Арефьич, оба в тренировочных костюмах. Иван Степанович в темных очках, на груди секундомер. Скачков пожалел, что не успел со всеми вместе уйти на футбольное поле.
Арефьич сделал ему знак приблизиться.
— Иди. Чего уж… — шепнул Матвей Матвеич.
К крылечку Скачков подошел с покаянным видом.
— По девочкам, говорят, ударяешь? — раздался сверху голос тренера. — Ну… где был-то? Рассказывай.
— А, где был!.. — Скачков погладил себя по голове. — История получилась. Картина новая, просмотр. Ну и…
Не жаловаться же было на Клавдию с Валерией, что не мог отказаться.
Арефьич, усмешливо почесывая кончик носа, хмыкнул!
— А этот был: все пустоту нарисовать не может?
Скачков вспомнил и улыбнулся:
— Был.
— А лапти показывали? А селедку в рот забрасывали?
— Нет, селедки не было! — запротестовал Скачков.
— Еще увидишь.
Иван Степанович сошел вниз.
— На черта они тебе сдались? Пошли ты их. Если бы хоть что-нибудь стоящее было. Кто по-настоящему пишет, тому, знаешь, некогда трепотней заниматься. Некогда! Соображай же сам хоть чуточку.
Он смотрел на него с сожалением взрослого умудренного человека.
— Стой-ка, ты, киношник, — окликнул он вдруг Скачкова. — В редакции Сергей Александрович ничего не передавал?
Скачков припомнил целую кипу исчерканных страниц на брагинском столе.
— Там… такое дело намечается…
По мере того, как Скачков передавал разговор с Брагиным, Иван Степанович сощуривался с пониманием и кивал:
— Ага, ага…
— Видимо, до него уже доходили слухи, что интрига постепенно втягивает и начальника дороги, и начальника локомотивного депо, и начальника службы движения, — всех влиятельных опекунов команды.
Затем он задумался, прикусил губу.
— Вот лезут же, когда совсем не просят! А начальник локомотивного депо — это такой толстенький, с щечками? — Хмыкнул. — Тоже знаток! Нет, братцы, это беда наша: в футболе все знатоки, все специалисты. А уж если он еще из начальства… — расстроившись, Иван Степанович махнул рукой.
Арефьич и Скачков стояли молча, ждали.
— Ладно, ты беги, — отпустил он Скачкова и пошел назад, в домик.
Тренировку остался проводить Арефьич. Скоро по дороге мимо поля пропылил «Запорожец». К обеду Иван Степанович обещал вернуться.
В день «чистилища» утро на базе прошло как обычно, но к концу завтрака шофер Николай Иванович подал автобус.
В столовой Скачков сходил на кухню и взял из холодильника литровую банку свежего молока. Молоком команду поили «от пуза», как говорил Стороженко, сохранивший крестьянскую привычку есть внимательно и много. Из всей команды только Серебряков не переносил молока, и для него варили сладкий вишневый кисель.
Допивая прямо из банки, Скачков старался представить, что сегодня будет на «чистилище». Эти собрания в кабинете начальника дороги за длинным полированным столом, поставленным впритык к рытвинскому, всегда проходили по много раз отрепетированной схеме, и импровизации допускались — в зависимости от остроты вопроса, настроения капитана и диспетчера всей этой сыгранной кабинетной команды. В таких случаях чаще всех реплики подавал директор домостроительного комбината Феклюнин, оживляя заседания грубоватым простонародным юмором. Безжалостные замечания его, как правило, доводили тренеров, людей уже немолодых, до нервной дрожи, до валидола.
Заседания «чистилищ» напоминали Скачкову игру в одни ворота. На его памяти не было случая, чтобы тренер, выставленный в одиночку против всей рытвинской команды, избежал разгрома или хотя бы частично отстоял свои позиции. Сопротивляться было бесполезно, и наиболее опытные скоро постигали, что самое лучшее в таких случаях — опустить руки и заранее смириться с поражением.