— Беги–беги! Один номер дадут даром, остальные по десять рублей. Там Коляда с пишущей молодежью в клубе «Лебядкинъ». И зам его, Капорейко, еще не ушел. Я предупредил, что ты придешь.
В висках застучало. Как одеться? Сколько номеров выкупать? Я уже прикидывала: пятьдесят, не меньше. В Москву, в Израиль, в Германию. Друзьям, учителям, коллегам, родственникам — моим и Лениным. Клеши и свитерок. Жаль, став писателем, я располнела. Камень на кожаном ремешке — стильный, хипповый, и не заметно, что дорогой, молодые авторы не заметят. Камень — на шею. Чуть–чуть подкраситься. Хорошо, что я живу всего в квартале.
Я запыхалась, поднимаясь на верхний этаж. Робко вошла, встала у стенки. Молодые авторы обсуждали рассказы и пьесы. Коляда напомнил, как в «Театральном романе» автор увидел человечков и понял, что сочиняет пьесу. Я давно завидовала изяществу той судьбы: казалось, автор и не искал своего пути, — другой Автор, играючи, вовлек его в свое действо и дал роль автора… Коляда глянул на меня:
— Вы к Капорейко? — и кивнул на соседнюю дверь.
Я протиснулась. Заглянула.
— Да–да, конечно, заходите, сколько вам?
— Посмотрим, сколько унесу. Можно будет прийти еще?
— А, конечно–конечно… замечательно. — У Капорейко усы и бородка запоздалого шестидесятника. Серый пиджачок. Неловко, что я его не читала. Он не спрашивает, кто я такая.
— Извините, мне сказали, что полагается авторский экземпляр…
— А, да–да, сейчас–сейчас…
— Вы — Капорейко? Олег Петрович? А я — Ирина Горинская, — представившись, я жду поздравлений.
— Очень, хорошо, хорошо, я так и понял, Чмутов звонил, что вы придете. Ирина, побольше бы нам таких авторов.
Радостно спрашиваю:
— Вы читали повесть?
— Конечно, читал, как не читать. Я все читаю. Четыреста рублей, только лучше бы без сдачи, у нас денег нет. Вы посмотрите–ка, как хорошо. А то возишь их, возишь… Сейчас я шпагатиком перевяжу. У меня где–то есть шпагат… Журналы–то сейчас не больно берут. Или еще бизнесмен стихотворения напечатал, пришел с охраной. В журнал — с охраной, у охраны оружие, ну, представляете, зачем оно здесь? Приходите завтра, конечно. Берите, правда, пока есть, а то бывает, хватятся через год–другой. А уже нет. Возьмите–ка, вот, мою визитку. И календарь садовода. У вас есть сад, участок?
Я возвращаюсь домой с двумя тяжеленькими пакетами. Идет снег. Газетный киоск полон света. Жаль, «Урал» не продается в газетных киосках…
Леня дома — на удивление рано. Забирает из рук мои пакеты.
— Это повесть? Поздравляю. А мне тираж запороли. Народ придет на презентацию, а книги нет.
— Не может быть! — я отбиваюсь от собачьих ласк.
— Может. Сказали, завтра к четырем штук сто напечатают. Но не факт. А презентация в пять.
— Леня! Они напечатают. Как же иначе! А потом, я могу встать рядом с тобой и раздавать свой журнал.
— Зачем?
— Заодно. Раз уж совпало…
— Да ничего не совпало! Как ты не понимаешь! При чем тут твои журналы? У меня вообще нет тиража!
— Ну, прости. Я не верю, что книг не будет. Так не бывает, — я вдруг вспоминаю, как мы тонули. Как перевозчики говорили: «Идем ко дну. Идем ко дну. Все, теперь точно идем ко дну».
На презентации Лениной книги Ленина книга была дефицитом. Толик привез сто экземпляров к открытию, их не хватало. Друзьям и родственникам объясняли, что книгу подарим потом. Леня вытаскивал из одной пачки книжку, из другой суперобложку, наряжал книжечку, подписывал и дарил. Играли скрипки. Говорились речи.
Я не слышала речь своего персонажа: в это время переходила на «ты» с Колядой — наконец–то я посмотрела его пьесу, «Рогатку», спектакль привозил театр Виктюка. Перед началом Николай стоял в фойе, рядом с молоденькой администраторшей, его узнавали, подходили за автографами, а он упрашивал пропустить своих студентов:
— Ну, что за дела! Они постоят на балконе, у стенки, тихо–мирно. Всего–то двенадцать человек.
Студенты выглядывали из–за двери, из–за спин контролеров, а администраторша упорно твердила: «В зале нет свободных мест». У нее была внешность манекенщицы и необыкновенные каблуки: витые, прозрачные. Она дала нам хорошие билеты, и я собиралась вернуть лишний: со мной никто не пошел.
— Мало того, что театр не платит авторских! — сердился Коляда.
— Конечно, женщине можно сказать все, что угодно!
Я протягивала лишний билет так, чтоб Николай это видел, я не сомневалась, что длинноногая администраторша отдаст билет автору, но она и не думала этого делать! Как же неловко… я уже сочиняла фельетон «Каблуки»… Вмешиваться в роли жены Горинского было стыдно, уйти, будто это меня не касается, невозможно… Я разглядывала «театральных» студентов: всего–то двенадцать человек, и заслоны не так уж крепки, — они легко могли бы просочиться…
Я не видела развязку и сейчас спрашиваю, чем все закончилось.
— Их пропустили, — когда погас свет. А вам понравился спектакль?
— Очень. Только я не умею объяснять… там атмосфера любви… Да я и пьесы читать не умею: я совсем не ждала, что спектакль будет радостным.
