— Ирина, ты почему же не борешься! Он — алкоголик, книжный алкоголик, неужто не видишь? — Себе она ставила «хлебный диабет»: — Все время хлеб захачиваю. Это же ненормально. Тянет на хлеб, как при сахарном диабете на сладкое.
Это верно, у бабушки был в крови хлеб, а у Лени — книги.
Я считала, пора заводить второго ребенка, а Леню мучило, что скоро тридцать, он так ничего и не успеет. Из командировок я приезжала с жаждой деятельности, с энергией зависти: все наши уже родили вторых детей, Ганины все еще ходят в походы, даже с маленьким, шкипер был прав, нужен спорт и воздух. А Леня ставил кассеты Галича: «Ты послушай, послушай…» Но меня не тянуло на беспросветное. Как и на Ленины стихи, что нравились Гоше:
В тифозном бараке ночи
Среди мирового бреда
Единственным санитаром
Пылающий разум мой…
Мой разум отключался на первых же строчках. Правда, Гоша и сам писал невесело. Он просил, чтоб Леня отвечал ему чаще, Гошка пропадал без собеседника. Леня послал ему отзыв на стихи, Гоша письмо не получил и страдал, что Ленечка не ответил, заболел с расстройства шейным хондрозом, не смог отбиться от злой хандры, жаловался Ганиным и моему шефу, добился того, что все его жалели, а на Леню сердились, хотя и не могли ничего объяснить, кроме: «Гоша действительно очень страдает». Восстановив злополучное письмо по черновикам, Леня послал Гоше копию, и тут выяснилось: пропажа была мистификацией, Гоша признался, что получил оригинал вовремя, но не мог объяснить, зачем соврал.
Отступала очередная зима. Я поехала навстречу теплу, в Москву — по чужому студику, пока живот был не так заметен. Встретилась с шефом, он сказал: «Беспокоюсь за Гошу. Гоша прислал слишком мрачное письмо». Шеф сказал об этом в метро, было шумно, я отмахнулась, мол, стиль у них с Ленькой такой. Шеф протянул листок со стишком:
Ходит–бродит сука под забором,
Под которым сдохнуть я хотел;
Сгнили доски под ее надзором —
И забор остался не у дел.
Но одну мечту в себе лелею,
Вижу и во сне и наяву:
Эту суку, как свою Лилею,
Может, я еще переживу?
В письме был постскриптум: «А какие Ваши планы на этот счет?» Я знала, что Гоша писал и Арнольду, тот отвечал сухо: «Георгий! В настоящее время меня интересуют следующие вопросы…» И приводил список глобальных математических проблем.
На следующий день мы с Ганиными и с отцом Ганина гуляли в Нескучном саду. Был настоящий День Победы: солнечно, даже жарко, духовой оркестр, встречи однополчан, Славкин отец в орденах и медалях. Славкин отец подарил внучке Хоттабыча, сувенирную куклу с блестящей гладкой бородой, в оранжевых шелковых шароварах — у меня в детстве был такой же, и я гадала, не достали ли Хоттабыча из серванта. Когда возвращались, Слава вынул из ящика почту, открытки ко Дню Победы и письмо из Николаева, очень смешное письмо Славкиным трусам, за неграмотностью собственных трусов написанное Гошей. Гошкины трусы прощались со Славкиными перед смертью. Мы очень смеялись…
— Расскажи. Расскажи мне, каким он был.
— Он умел радоваться, как никто. Они с Леней проводили отпуск на Азовском море. Около Николаева.
— Там тоже была чья–то дача?
— Нет. Там был студенческий лагерь. Леня с Гошей жили с детьми у моря. Гошиной дочери восемь лет, Маше три.
Я не знаю, что, собственно, я рассказываю. Никакого сюжета нет. Мила в Николаеве с грудной малышкой, я в Свердловске программирую «Мальчика и крокодила», мужья с детьми живут на проходной веранде. Леня нырял за рыбой–иглой, заработал отит, теперь ходит в ушном компрессе, из бинтов торчит бородища. Гоша выглядит не менее экзотично: тощий, смуглый, широкоплечий, бритая наголо голова острым яйцом, испанская бородка. Фотографируясь, они подставляют друг другу за голову таз, круглый, как нимб, таз только один, и потому на всех фотографиях один святой и один простой смертный. Оба счастливы.
— Покажи мне те фотографии.
— Я не могу, не могу найти в библиотеке коробку. Там письма, стихи. Я читала их сразу, когда Леня получал. И потом… когда прошло много времени. Когда все стало вдруг настоящим: его боль и невозможность жить. И любовь. Каждое письмо — о любви, почему я не видела раньше?
— Что ты не видела?
— Как он любил Леню.
— А он любил Леню?! Так он был гей?! Нет? Ну, может быть, скрытый гей?
— Нет–нет. Глупо, но я тоже об этом думала, когда поняла… Как не хватало ему только писем. И телефона. У нас не было автоматической связи, звонили редко, разговор прерывали, и он писал: «Телефонную трубку и вовсе б разбил»… Я думаю, что сейчас он бы точно разбил что–нибудь — если б
услышал, что я говорю. Ты должен просто мне поверить. Что можно любить так… как мужчина мужчину.
