и мне грезилось, что он нуждается в моем участии, что он в меня влюблен. Мне казалось, что у Гурама нежная душа и отчаявшиеся глаза, как когда–то у Гоши, мне казалось, что у него есть своя тайна. Он бывал у нас, брал книги, привозил детям фрукты, ходил со мной в филармонию, когда Леня ленился, и выучил Ленин стих «Я верую в изверившихся…» Он стал кое–что значить для меня, довольно много значить, но потом… Потом стало что–то происходить. Он надолго исчезал, а когда появлялся, все равно исчезал, убегал и глазами, и мыслями. Вдруг откликался, вспыхивал, давал обещания: «Клянус!» — и тут же снова исчезал. Его слова потеряли всякую цену, его земляк мне сказал, что Гурам связался с плохой компанией. Я догадалась, в чем дело только, когда он заболел гепатитом «Б». Попросила закатать рукав и увидела исколотые вены. Стало страшно и больно. Мне хотелось как–то смыть следы уколов — поцелуями и слезами, мне хотелось прокрутить время вспять… Понимая, что не смогу помочь, я все же пыталась «влиять» — потом тихо плакала и плакалась в письмах — шефу и Галочке, плакать при муже стеснялась. Гурам ушел в академку, перевелся в Тбилисский политехнический, а я переживала эту историю еще год. Я опомнилась, лишь когда родилась Лелька. Ужаснулась: к чему эта смесь материнских и женских инстинктов? Пеленала ребенка, и повторяла: «Где были мои глаза?», и не понимала себя прошлогоднюю.
С тех пор я почти все время проводила дома. Мы жили на первом этаже, рядом с диспетчерской, а в сдвоенной квартире напротив — многодетная семья из нескольких поколений: неграмотные бестолковые матери и грязные ребятишки. Ребятишки выходили во двор с пачкой сырых пельменей, с непотрошеной селедкой и съедали все тут же, вместе с кошачьим песком. Кто–то облил кислотой нашу дверь, дверь из небесно–голубой стала желто–коричневой, и бессчетные гости многодетной семьи теперь частенько звонили к нам — по ошибке. У гостей был мутный взгляд и невнятная речь. Я бросала: «Пить меньше надо!» — и хлопала дверью, не понимая, откуда такие толпы. Однажды в дверь позвонил грузин, молодой парень в турецком свитере. Он протягивал мятые деньги, смотрел в глаза и выдыхал свои гортанные «к»: «Кислого… кислого на пятерку». Сердце мое обмерло, задохнулось догадкой. Заболело воспоминаниями. Я‑то думала, Гурам исчез, исчезли проблемы, а они рвутся в дверь, стоят под окнами. С этого дня я не могла не замечать. Кухонный стол был придвинут к окну, и, пока я резала овощи, они прибывали и прибывали — я их видела, не поднимая глаз от доски. Шли ли они пешком или приезжали в машинах, движение всегда было строго направленным, тупо упертым — подобно движению ядра, получившему такой импульс, что редкая преграда смогла бы его погасить… Если только земля…
Теперь я плакала и скандалила при Лене:
— Прекрати это! Как–нибудь прекрати! Я не хочу, чтоб мои девочки видели.
Но мои девочки видели. Торговлю соседи вели в розлив, иногда у них кончалась тара и покупатели набирали кислое сразу в шприц, потом под нашими окнами кололись, мочились, а когда шприцов на всех не хватало, кричали моим девочкам:
— Дай какой–нибудь бутылек! От киндера капсулу дай!
Было больше парней, но приходили и девушки, и парочки, и даже молодая женщина с большим животом, под ручку со спутником — беременная. Я грозилась соседям, что донесу, и не доносила, — я хотела, чтоб этим занялся Леня. Я устроила сцену при свекрови и свекре, и они испуганно шикали, решив, что я обрекаю их сына на борьбу с наркомафией: «Тчш–ш–ш-ш! Ты что, не знаешь, как это страшно?! Не видела в фильмах?!» Меня как–то пригласили в понятые: у соседей изымали товар, я радостно расписалась во всех бумагах, но ничего не изменилось, им принесли новый, а полгода спустя ко мне зашел милиционер. Попросил записывать номера машин и звонить, если приедет иномарка. Я удивилась: неужто он не знает, что у меня нет телефона, что на иномарке в нашем дворе ездит только кандидат в губернаторы, а из дома напротив регулярно приходит человек со спортивными сумками, просто пешком пересекает двор, — единственный человек приличного вида, систематически навещающий многодетных.
Проблема решилась по–страусиному: мы переехали. Мне сказали, что старшая мать той семьи умерла, детей взяли в интернат, наркоманы из двора исчезли. Я вернулась на работу, где изредка встречала студентов со странным взглядом, с переменчивым настроением. Гурам вернулся в Свердловск. Он выкарабкался, завязал, соскочил, получил в Тбилиси диплом инженера. Какое–то время он работал на Лениной фирме, пристраивал в магазины тушенку, косметику. Иногда заходил в гости. Он не сразу понял, что теперь я мало им интересуюсь, что он научил меня ездить по дороге с переставленными знаками. Я попала в аварию и отныне не могла себя заставить свернуть к обрыву.
