Утренняя привокзальная площадь была хороша. Под липами (что непременно вызвало бы у сведущего человека жесткие ремарковские ассоциации) мирно спали буколические разноцветные алкоголики, отсвечивала рассветным солнцем двухэтажная стеклянная «Почта», голубые ели возле памятника Героям войны были по-офицерски строги, на крыльце вокзала скучала круглая женщина с белым жезлом, а на путях жужжал бардовый электровоз — красиво было, и даже чуждый прекрасному Хиля отметил это. Калейдоскоп ярких пятен, импрессио, палитра буйного художника.
Хиля вдохнул прохладный радостный воздух, улыбнулся и двинулся к центру площади. Он шагал, подпрыгивая, настроение у него было просто отменное, даже больше, «зэбанское», как сказал бы сам Хиля. Хиля был, пожалуй, даже счастлив, за что немедленно и поплатился — едва он подошел к памятнику Героям войны, как сразу же увидел СТАРУХ.
Хиле было всего одиннадцать лет и он собирался на рыбалку. Нет, при желании рыбы можно было бы наловить и здесь, сиколявок здесь было в избытке, но это было для Хили уже неинтересно. Серьезная же рыба водилась дальше, под Свинкиным, а до Свинкина было двадцать километров гравийки. На велосипеде не проедешь, издолбаешься до дыр, пешком тем более не пройдешь. Поэтому оставался автобус. А на автобусе ездили старухи.
Хиля ругнулся, назвал себя болванометром и плюнул на асфальт, что делал крайне редко, так как считал, что плюются одни уроды, Хиля совершенно забыл, что сегодня воскресенье, что сегодня будут СТАРУХИ.
Старухи колыхались возле остановки бурым пятном, они ждали автобус и поэтому пребывали в состоянии постоянного хаотического движения, перекатывались туда-сюда, но это лишь на первый, неопытный, взгляд. Старухи лишь изображали беспечность, Хиля это знал. На самом деле каждая старуха находилась в звенящем нервном напряжении и всеми своими фибрами следила за водителем автобуса — стоило ему поднести руку к ключу зажигания, как все старухи срывались и выстраивались в фигуру наподобие тевтонской свиньи.
Кроме старух на остановке торчала пара мертвых колхозников в синих робах и сапогах, дедушка, пяток баб с сумками, лохматый парень и бритый парень. Обычный воскресный набор. Возьмите восемь частей людей и разбавьте пятьюдесятью частями старух.
Хиля мог вернуться домой, или пойти на местную речку, или пойти на пруды, выбор у него, в общем-то, был, но Хиля решил не отступать. Он готовился к поездке всю неделю, всю неделю парил горох и овес, копал червей, месил тесто и выжимал бобровую струю. И Хиля решил не отступать. Не отступать, не отступать, не отступать!
Он еще раз ругнулся и пошагал к остановке.
Старухи встретили его прохладно, старухи встретили его корпоративно. Они сомкнули ряды и замолчали, поглядывая на Хилю недоброжелательно. Хиля же прижал к себе удочки поплотнее, подтянул рюкзак и включился в игру ожидания — он тоже принял незаинтересованный вид и тоже стал прохаживаться туда-сюда, туда-сюда, как бы невзначай присматриваясь к руке водителя и зевая в кулак.
Тут водитель пошевелил рукой и бабки разом сдвинулись и принялись ожесточенно и молча, как при ночной драке, толкаться. Хиля тоже принялся толкаться, но в автобусной схватке старухи его превосходили, они были закалены и несравненны, у каждой старухи была специальная палка или клюка, которой старуха ловко уязвляла соперниц. Лохматый и бритый тоже, было, вступились, но были отброшены и теперь вяло матерились в арьергарде. Экзистенциальные личности вообще даже не пошевелились.
Водитель убрал руку и откинулся в кресле. Старухи расслабились и мгновенно перешли в дремлющее состояние. «Балует, гаденыш, шутит», — сказал кто-то рядом с Хилей.
Водитель подал ложную тревогу еще пару раз, а потом смилостивился и подогнал автобус к остановке. Старухи вновь сдвинулись и схватка продолжилась уже у дверей. Хиля держался, был настойчив.
Впрочем, все попытки штурма были бессмысленны — автобус-то подъехал, но двери шофер открывать не собирался, он высунулся в окно и с наслаждением наблюдал за борьбой, отпускал едкие комментарии и подбадривал наиболее рьяных бабулек.
— Давай, мать, двигай поршнями! — говорил он.
— О, я так думаю, гроба подорожают! — говорил он.
— Старикам везде у нас почет! — говорил он.
