Мне вспомнилось. Как-то давно, размышляя о Петре, я сделал вывод: она даже не то что честная (это не то слово), а цельная, категоричная. Есть свет, и есть грех. На последнее она не способна.
Я ошибся, теперь ясно. Но ясно и другое: мы с ней как бы уравнялись в греховности – однажды я изменил ей, теперь – она. Так почему я имею право отринуть ее, не простить, как она мне простила? Любить – это прощать, вот ее слова.
Надо прощать. Мучительный вывод. А вот не мучительный: надо спасать.
Мне! Надо! Петру! Спасать!
На третий день после этого ее письма я поехал на Центральный телеграф. Подошел к нужному окошечку, спросил:
– Можно послать телеграмму в Чехословакию, в город Теплице?
Девушка переспросила: «Теплице?», полистала какой-то справочник, кивнула:
– Берите международный бланк, пишите. Только латинскими буквами. Если за границу, только латинскими.
– Отлично. А по-чешски можно?
Она глянула на меня как-то удивленно, поднялась, и я увидел сквозь стеклянную перегородку, как она подошла к столу в десятке метров отсюда, склонилась к сидевшей там женщине и что-то сказала. Та сняла телефонную трубку и тоже что-то сказала, потом слушала, потом переправила услышанное девушке. Когда та вернулась, я получил инструкцию:
– Пишите по-чешски, а внизу припишите в скобках то же по-русски. Только всё коротко, одной фразой.
Я написал:
Miluju te, vždy až, do konce roku. Peter
(Я люблю тебя, всегда, до конца. Петер)
Вот и дожили до тридцати лет. Так летит наше время.
Не странно ли, мы познакомились по переписке, когда нам было по пятнадцать, а увидели друг друга шестнадцатилетними. Это было на Курском вокзале, где я встречал возвращавшихся из Сочи Петру с родителями. И тогда увидел ее впервые, живьем. Всю, от волос (длинной рекой, аж до середины спины) и до пят. Она жутко загорела там, в Сочи. На этом черном фоне ее зубы, когда она улыбалась, блестели, как у негритянки в кино (живых негритянок я тогда не видел). Она улыбалась мне. Она мне рада. Она меня любит, я это знал, чувствовал. Она даже не может скрыть этого от внимательных родителей! И ладно. Уже ничего не поделаешь. Серебряный бубенец в голубейших небесах звякнул вполне отчетливо. Мы любим. Это ясно. Уже ничего не поделаешь. Судьба.
Так мы встретились, и тех пор утекло почти пятнадцать лет. Поверить трудно, но придется. Судьба.
Вот только не простая судьба. Любовь мужчины и женщины по разные стороны границы. И там, и тут – социализм, причем, как выяснилось, попытки придать ему человеческое лицо активно пресекаются (танками и спецслужбами), а визы, если и выдают, то при определенных условиях, и вообще на интимную связь с иностранцами смотрят косо, браки с ними не поощряют, и если такое все-таки случается, то как редкое исключение из правила. Может быть, бежать отсюда, как говорил поэт, задрав штаны? А если родину любишь, если это – твой дом? Вот такая странная материя для непатриота. Да и нужны ли такие непатриоты в несоциалистической загранице, если женщина – бывшая пианистка с частичным синдромом Лю-Ши-Куня, а мужчина – обыкновенный журналист и полуподпольный литератор?
Вот вам и ситуация. Хотя, если положить руку на сердце и прочие главные места, то, может быть, дело в том, что эти конкретные мужчина и женщина не особо настойчивые? Хотя при чем здесь женщина? Дело в мужчине, конечно.
Итак, 74-й, нам по тридцать лет. После долгой регулярной переписки, вновь последовавшей, будто и не было того самого Петриного греха, мы наконец встретились.
Да, Петра приехала в Москву. Удивительно, но ей выдали гостевую визу, по приглашению, сроком на месяц.
Было начало сентября. Я хорошо подготовился: загодя наметил отпуск на этот месяц и даже, с помощью папы, конечно, снял на время однокомнатную квартирку в начале Профсоюзной улицы, у метро «Академическая». Там мы с Петрой и обосновались, довольные собственным жильем, приятная особенность которого состояла в наличии пианино. Я потому и выбрал именно эту квартиру с пианино, хотя были варианты поближе к центру.
Запомнилась первая ночь. Мы заснули только под утро – много любили и много говорили. В перерыве между этим я попросил Петру, чтобы она села за инструмент и сыграла.
Она удивилась:
– Сейчас? Соседей разбудим, ночь!
– И хорошо, что ночь. Как раз для «Лунной сонаты».
– Ой, нет луны, нет, посмотри! А соната эта – она такая печаль, не надо ее, Петер.
– Да, печаль. Мне думается, это даже не соната, а реквием по несбывшейся любви.
– Так, так, если не о форме, а чувстве. Маленькая графиня, шестнадцать лет, Джульетта.
– Я знаю.
– О, хорошо! Да, Гвиччарди, наша бывшая соседка по бывшей Австро-Венгрии. Бедный Бетховен!
– Я как-то подумал: не было бы той несчастной любви, не было бы «Лунной».
– О, так! Часто так бывает в жизни. Кому или чему творцы обязаны своими произведениями, только они знают.
Мне тут же пришло на ум: не было бы моего рассказа, не было бы возникшей потом ситуации под названием «Карел и Петра». Аналогия, только с обратным знаком: там несчастье стало причиной произведения, здесь – произведение стало причиной несчастья. Но вслух эту мысль не выразил, конечно.
