– Да-да, – заговорил синьор Антонио, заученно выбирая маршруты, из чего было ясно, что он хорошо знает, как и куда ехать, – Милан – это нечто отдельное. Винегрет архитектурных стилей. Но главное – ломбардский красный кирпич. Ломбардская романтика – так это называется. Почему романтика, не знаю, но пусть так. Дворцы в стиле классицизма. А недавно настроили всякие торговые комплексы, выставочные центры, небоскребы, офисы – кошмар, но кому-то нравится. Всё это крупнейшее в Италии, самое большое, самое высокое – в общем, всё здесь самое-самое.
– Как и Миланский собор? – вдруг подал голос Джузеппе. – Мы мимо него поедем?
– Нет, а зачем тебе туда? – не понял старик.
– Я думаю, синьору Пьетро надо увидеть этот собор, самый большой, ведь он его не видел.
– А, ясно, – улыбнулся старик. – Ты настоящий патриот, Джузеппе. Нет, на Piazza del Duomo мы не поедем, сейчас как раз время пробок, нам в другую сторону, и я еду в объезд центра. А собор синьор Пьетро увидит завтра, так я думаю.
Тут в разговор встрял Петр:
– Кстати, о планах. Ну сегодня консерватория, а потом мне куда – в отель? И завтра – что?
– Не стоит беспокоиться, всё для вас уже сложено – и на сегодня, и на завтра. И дальше, если захотите, тоже. А вот мы с Джузеппе завтра в обратный путь, в родной Леньяго… Ну потерпите еще десяток минут, и мы финишируем.
– А Джино дома? – опять спросил Джузеппе.
– Дома, конечно, дома, – ответил старик.
Кто такой Джино? Да мало ли кто! Тем более синьор Антонио следом помянул черта, чуть не натолкнувшись на шедший левее шикарный «альфа-ромео» с молоденькой дамочкой за рулем:
– Diavolo! Куда вы так спешите, синьорита?..
Еще повернули туда-сюда и вскоре выехали на неширокую улицу с тяжелыми, явно не современными домами в два и три этажа. Прошуршав по гранитной брусчатке, остановились у одного из них, несколько утопленного вглубь, с решеткой перед подъездом и ступеньками. Синьор Антонио радостно нажал на клаксон, затем открыл дверцу машины: «Вылезаем!» Тут же распахнулся подъезд, оттуда с криком выскочил мальчишка лет пяти-шести, слетел по ступенькам и, нажав на какую-то кнопку, потянул на себя железную калитку в ограде. И закричал: «Дедушка! Джузеппе!»
Однако вот неожиданность: этот мальчишка, назвавший синьора Антонио дедушкой, оказался темнокожим. Ну не то чтобы совсем уж негр, но все-таки мулат… или как называют таких полукровок? Ну ладно, значит, он мулат, а старик ему дедушка? Было от чего обалдеть. Вот уж путешествие выпало на сей раз, нет конца неожиданностям и чудесам!
– Джино, мой Джино! – ответно прокричал старик на высоких тонах, обнял мальчишку, потом расцеловал. Высвободившись из его объятий, мулат Джино бросился к Джузеппе:
– Buongiorno, Джузи, ты так вырос! – И они обнялись – большой мальчик и маленький, белый и темнокожий.
– Это мой правнук, – начал было объяснять Петру синьор Антонио, но тут из подъезда вышла молодая женщина в белом платье. В белом-то белом, а вот сама оказалась такой же темнокожей, как и Джино, то есть не негритянка, а опять же мулатка. – А это моя внучка, – расцеловавшись с нею, радостно сообщил старик, – моя внучка Беатриче, мама этого сорванца, знакомьтесь! Биче, девочка, этого прекрасного синьора зовут Пьетро, он из далекой России, я тебе уже говорил по телефону. Познакомься. С ним мы сейчас всей компанией идем в консерваторию. Ну да, едем, конечно, едем. Прекрасно! А где мой галстук-бабочка? Ты приготовила, не забыла? Ну, пошли в дом, у нас еще есть полчаса. Ах, десять минут? Ладно, пусть так, мы не устали. Джино, хватит виснуть на Джузеппе, иди сюда, познакомься с моим другом из России, иди быстро, мы торопимся!
Потом синьор Антонио всё объяснил Петру. Потом – это когда поздним вечером все они вернулись из консерватории. А там, после двухчасового, если не считать перерыва, слушания музыки Сальери, Петр подустал. И мальчишка Джино тоже, а вот более взрослый Джузеппе, напротив, был даже несколько возбужден. Что до старика в галстуке-бабочке и его темнокожей дочери в белом платье, которая туда-обратно везла всех на своей, такой же белой «ауди», то они не устали вовсе.
Значит, вернулись, сели ужинать в большой комнате, почти зале, с круглым столом и большим роялем. На стенах – портреты неизвестных Петру личностей из прошлых времен. Большие вазы и подсвечники, тяжелый ковер на полу поверх паркета. Примерно через полчаса молодая мулатка-мама Беатриче (оригинально красивая, черт возьми!) отправилась укладывать мальчиков спать. Старик и Петр остались одни. И вот что открылось.
Как стало понятно, синьор Антонио родился при Муссолини, в 1938-м году, в семье, судя по всему, обеспеченного оркестранта-скрипача (почему обеспеченного, осталось неясно, вроде какое-то наследство). Антонио жил вполне хорошо, пел в церковном хоре, потом окончил какое-то музыкальное училище (или музыкальную школу), тоже играл в симфоническом оркестре, а в двадцатилетнем возрасте женился. Вскоре родилась дочь, и вот с нее-то, с дочери, и началось, то есть стали происходить необычные в их семье события. А что виной тому? Любовь.
