Последний студент, наконец, окончил свое худосочное повествование и ушел. Отметив его фамилию птичкой, Сильвия посидела минутку, разглядывая исписанный и изрисованный стол. Это, кажется, карикатура на Эльснера: его очки и плюгавая фигурка, и две красавицы разрывают его пополам — очевидно, Нина Васильевна и Касимова. А это, пожалуй, на нее, на товарища Реканди: ангелок с локонами бьет студента палкой. На нее ли? Да ведь узнала же себя — значит, так...
Звонок, толпы врассыпную из всех аудиторий. Надо подождать еще немного. Вышел...
— Алексей Павлович!
Он приблизился, улыбаясь и в то же время храня отчужденный вид. Сильвии понадобилась отчаянная смелость, чтобы сказать, да еще весело сказать:
— Алексей Павлович, приходите сегодня часов в семь. У меня яблочный пирог к чаю...
— День рождения?
— Нет, нет, просто так... беспричинный яблочный пирог.
Гатеев помедлил, посмотрел на стол внимательно, а на нее вскользь и вдруг согласился с неожиданной даже живостью:
— Очень люблю яблочный пирог. Непременно приду!
Сел рядом, рассматривая рисунки на столе.
«Очень люблю яблочный пиро-ог...» — мысленно передразнила Сильвия, почему-то не испытывая радости от его согласия и уже сожалея о сказанном.
— Студенческий фольклор... у вас на столах, — усмехнулся он и прочитал: — Курсовое собрание — «Сорочинская ярмарка», двойка на весенней сессии — «Майская ночь, или утопленница», академическая задолженность — «Необыкновенное лето». А дальше что-то о Давиде Марковиче...
— Обо мне? — спросил голос за спиной у Сильвии.
Сильвия оглянулась. У лестницы стоял Давид Маркович — как всегда с блеском, но очень уж насмешливым. Казалось, даже огонек его папиросы поблескивает с насмешкой, не говоря о глазах, очках, улыбке.
— Да, да, о вас, — сказал Гатеев. — Не интересуетесь? А я люблю узнать, каким я кажусь со стороны. — Посмотрев на часы, он поднялся. — Сильвия Александровна, улицу помню, а номер?
— Семнадцатый, внизу, первая дверь слева, — не без неловкости ответила Сильвия.
— До свиданья... Вы остаетесь, Давид Маркович?
Давид Маркович остался.
— Пачкают столы, архаровцы, — проговорил он, опуская руку на стол. Сильвия внезапно заметила легкую дрожь его пальцев. «Не надо... ах, не надо», — подумала она, и он, точно услышав, убрал руку. — У вас заочники, Сильвия Александровна?
— Нет, свои. Домашнее чтение...
— А я с заочниками третий день маюсь... Сон видел. Одна надела шляпку и стала уходить в землю, все глубже. Я потребовал — снимите шляпу. Она сняла, а меня чуть с ног не сшибло: лезет из земли глокая куздра...
— Какой же у нее вид, у куздры? — засмеялась Сильвия.
— Лучше не спрашивайте... Пойдемте?..
Дома Сильвия несколько раз вспоминала Давида Марковича, блеск его глаз, задрожавшую руку, и все повторяла про себя: не надо, ах не надо, Давид Маркович... Но тут же забывала о нем, радостно суетилась. Это хорошо, что не стала она придумывать дело или заделье, а просто позвала — приходите. И он согласился, придет. Успеть бы только...
Яблочный пирог удался на славу, подрумянился и не пригорел. В сияющий чайник налит кипяток — только включить, сразу забурлит. Чай засыпан в фарфоровый чайник, его нужно сухим поставить на пар, чтобы листики расправились, а потом залить крутым кипятком и настаивать недолго, а то веником будет пахнуть... Так когда-то давно, в приморском поселке Ранна, он сам учил Сильвию — ту Сильвию, навеки пропавшую, вместе с мотыльковым платьем, с кленами, с лодкой, с морем... Две чашки с голубым узором стоят на подносе под салфеткой.
В половине седьмого Сильвия надела светло-розовую блузку из тонкого шелка и серую шерстяную юбку. Блузка с короткими рукавами, летняя, а на дворе стужа. Но в комнате тепло, а розоватый шелк такой мягкий, матовый, от него душе теплее... Нарядилась? Смешно? Да, нарядилась для него, для Алексея Гатеева, и ничего не хочет скрывать ни от него, ни от себя.
После семи время начало растягиваться и сжиматься самым ненаучным образом. Спасаясь от тревожных мыслей, которые вдруг затолпились в голове, Сильвия включила телевизор — без звука, чтобы не пропустить звонок, но беззвучие наполнило экран призраками, раздражающими и бестолковыми. Как это люди могли смотреть немое кино?.. Она заглянула в программу, нет ли сегодня балета или хоккея. Нет, идет пьеса «Авария», и ясно, что переживания героев нельзя показать только при помощи рук и ног. Надо выключить...
Жаль, что нельзя выключить часы. Время стало тяжелым и холодным, давит.
Сильвия накинула вязаный платок. Она ходила по комнате, присаживалась то на диван, то к столу, вглядывалась в темень за окном.
В дверь просунулось добродушное лицо соседки. О чем-то она спросила, и Сильвия что-то ответила. Как хорошо быть старой, толстой, добродушной, никого не ждать... Нет, плохо! Сильвия даже вздрогнула, и на минуту к ней вернулась та радость, которой начался вечер. Но лишь на минуту.
