— Ммм... Вы, Мария Андреевна, не о том спрашиваете, но... Наша кафедра все еще носит название кафедры славянской филологии, что давно уже не соответствует содержанию работы, и поэтому с будущего учебного года мы разделимся. Но, конечно, это не помешает нам работать дружно...
Раздался голос Эльснера:
— А известно ли вам, Аркадий Викторович, кто намечается заведующим кафедрой литературы?
— Нет, это пока никому не известно, — любезно ответил Астаров, проглотив, однако, что-то кислое. — Возможен конкурс... Товарищи, товарищи! Не начинайте шуметь и задавать вопросы! Все это бесполезно, надо спокойно закончить год... Прошу высказываться по повестке! Во-первых, о воспитательной работе, а во-вторых, о состоянии дипломных на пятом курсе. Кроме того, я так и не слышал замечаний о своем докладе...
— У меня есть замечание, — сказал Гатеев. — Помнится, в сентябре или октябре в вашем тексте были другие цитаты. Вы приводили слова Ильичева?
— Да, и что же? — спросил Астаров.
— А сейчас, если я не ослышался, вы назвали Демичева?
— Да. А вы имеете что-нибудь против?
— Против слов Ильичева и Демичева — ничего. Я против манеры заменять одни цитаты другими... в одном и том же контексте.
— Время идет вперед, — строго сказал Астаров. — И мы не стоим на месте. Я работал над этой главой.
— Вы пересмотрели свое мнение? Или мнение Ильичева?
— И то, и другое, — ответил Астаров, не теряя выдержки.
— А вы давно уже начали вашу диссертацию? Интересно, как это осуществляется технически? Вы делаете наклейки? И сколько у вас уже слоев?
— Вы ищете ссоры, товарищ Гатеев?
— Нет, я пользуюсь правом задавать вопросы, касающиеся научной работы. Не я создал на кафедре атмосферу разложения, в которой критические замечания воспринимаются как личный выпад
Астаров побагровел.
— Что вы подразумеваете под атмосферой разложения? Кстати, для ревнителя чистоты языка вы выражаетесь довольно неудачно!
— Возможно. А как вы назовете среду, в которой пишут анонимные доносы в виде газетных статей и...
— Довольно! Прошу вас оставить этот тон, он неуместен... Товарищи, есть еще вопросы?
— Нет, все и так ясно... — саркастически заметил Белецкий. — Давайте говорить о воспитательной работе.
Поговорили гладко, но не успел Астаров отдышаться, как выступила Муся:
— На третьем курсе чепе. Кузнецова родила дочку абсолютно без всякого отца...
— Я думаю, это не совсем точно, — отозвался старый Саарман и вопросительно посмотрел на заведующего.
— Ах, я отлично понимаю и без вас, — отмахнулась Муся, — но тем не менее собрали на колясочку, а профсоюз выдал пособие. А когда староста спросил у Кузнецовой, кто будет платить алименты, она дала ему пощечину.
— Эт-то характер! — искренне восхитился старый Саарман.
— Мне такой характер не нравится, — отрезала Муся. — Взялась учиться, так учись, а пощечины давай вовремя.
— Вы рассуждаете, как благочестивая старушка, — возразила Нина Васильевна. — Личная жизнь учиться не мешает: эта же Кузнецова — очень эрудированная филолог... Почему вы морщитесь, Алексей Павлович? Вы стоите на точке зрения старушек?
— Морщусь от головной боли. А старушки разные бывают. Я вот одну знаю — она очень эрудированная воспитатель.
Саарман закатился младенческим смехом и закивал Гатееву:
— Да, да! Он развелся с передовым маляром и женился на хорошеньком трубочисте! Но какой же выход вы предлагаете? Суффиксальный путь не всегда возможен, а...
— Ближе к делу, товарищи! — сказал Астаров. — Кто еще о воспитании?..
— В связи с колясочками? — спросил Гатеев. — Да-а. Все было бы в порядке, если бы студент был ребенком, но биологически он взрослый. Жениться? По своему положению он этого делать не должен: иметь семью может человек, зарабатывающий сам, живущий не на стипендию и не в общежитии. Отдавать детей бабушке? Просить пособий? Это приучает к иждивенчеству... Однако как же быть? Отказаться от своей молодости? Не всякому это под силу.
— Не защищайте их, Алексей Павлович, — строго сказала Муся. — Они и не хотят жениться, они порхают. Знаю я их, я в профсоюзе не первый год работаю. Вчера студент-математик в пьяном виде ломился в наше общежитие, к девушкам. Разбил стекла в дверях... Это, между прочим, ваш подопечный, Сильвия Александровна, ваш знаменитый Тейн...
— Тейн! — испугалась Сильвия. — Никогда не слышала, что он пьет!..
— А он, нате-ка, стекла перебил. Теперь все будут виноваты, что плохо воспитывали, начиная с вас и кончая ректором. Только не он сам — ему не под силу отказаться от своей молодости.
Горькая досада овладела Сильвией. Ректор-то не виноват, а она? Нет, лучше бы работать в вытрезвителе, там по крайней мере твои обязанности тебе ясны, а здесь бьешься, бьешься, и все впустую...
