Два шпиона в Каракасе полностью

– Оппозиция столько раз повторяла, что я похож на боксера, прижатого к канатам, что сама поверила в свою ложь, поверила, что теперь хватит легкого толчка, чтобы свалить меня с ног. А еще они твердят, что Чавес психологически неуравновешен, что он слаб и достаточно на него поднажать, чтобы он сам подал в отставку. Нет! Забудьте все эти выдумки! Я готов снова и снова повторять: сегодня я силен как никогда. Силен – и стою на стороне народа!

Восторг, с каким аплодировал ему маленький сын Лус Амелии, мог сравниться лишь с его же детским простодушием. Какими счастливыми чувствовали себя зрители, когда президент рассказывал им о мерах по подъему экономики, о социальных планах, о боливарианских школах, о завтрашнем дне здравоохранения и оборудовании для больниц, о кредитах для сельских производителей и мелких предпринимателей, об устойчивом и разностороннем развитии страны. И о новом жилье для самых бедных!

Лус Амелия знала, что скоро очередь дойдет и до нее.

Но в это воскресенье телезрители смотрели передачу с особым интересом. Им показали ирландский документальный фильм, снятый людьми, симпатизирующими Чавесу и его правительству. Впервые вся страна увидела, что “на самом деле” произошло во время путча. Назывался фильм “Революцию по телевидению не покажут”. Это был намек на информационный blackout, случившийся по вине телеканалов в течение трех дней мятежа. Уго в фильме был представлен жертвой, а лидеры оппозиции обвинялись в гибели девятнадцати гражданских лиц, а также в том, что мирную демонстрацию, шедшую ко дворцу Мирафлорес, разгоняли с помощью снайперов. Подчеркивалось, что этот расстрел был спланирован заранее. Однако фильм умалчивал о другом: в тот день растерявшиеся правительственные спецслужбы отдали приказ “колективос” устраивать засады и открывать огонь по манифестантам, чтобы не позволить толпам приблизиться ко дворцу. Эти “колективос”, созданные за несколько месяцев до путча, представляли собой военизированные городские отряды быстрого реагирования и состояли из ультралевых активистов, уголовников и бывших полицейских. Некоторые отряды финансировались, тренировались и вооружались правительством через агентов, которые, в свою очередь, являлись участниками кубинской разведсети, другие принадлежали к армии Прана.

Итак, в то воскресенье президент представлял и восторженно комментировал ирландский документальный фильм, прося повторить некоторые сцены по своему выбору и отпуская шуточки, которые веселили обожавших его зрителей и огорчали противников. Многие из обитателей приюта для пострадавших от стихийного бедствия тоже находились в те дни в окрестностях дворца и теперь чувствовали себя настоящими героями.

Эмоции стали перехлестывать через край, когда Уго, внезапно помрачнев, вскочил, принял позу грозного обвинителя и приказал отправить в тюрьму тех людей – несколько человек, – которых в фильме назвали в числе возможных виновников гибели гражданских лиц во время мятежа. Хотя фильм с очевидностью свидетельствовал, что эти люди всего лишь пытались помешать головорезам, преданным правительству, расправиться с демонстрантами. И вот теперь Уго без малейших сомнений, забыв о положенных следственных действиях, самолично приказал судье приговорить предполагаемых преступников к высшей мере наказания – тридцати годам тюремного заключения. Среди них оказались комиссар полиции и группа его подчиненных – и все они служили в том самом столичном муниципалитете, глава которого принадлежал к оппозиции. Уже через несколько дней судья послушно выполнила приказ президента – и революция снова стала темой для телевидения.

Возвратившись на свой президентский трон, Уго решил завершить прозвучавшие в программе пылкие речи пафосным призывом, позаимствованным у Фиделя:

– Родина, социализм… или смерть!

– Родина, социализм… или смерть! – закричали в один голос Лус Амелия, ее сын и миллионы поборников революции.