— Я уважаю печаль, — повторяю мягким голосом, — однако жизнь продолжается, моя девочка. Теперь тебе нужно немного подумать о себе. Ты же не хочешь, чтобы с тобой приключилась та же самая ерундовина?
Она хватается за кончик веревочки.
— Как со мной может приключиться та же самая ерундовина? Мне сказали…
— Что у него случился сердечный приступ под лампой для выделки негров?
— Ну да. А это не так?
И тут я принимаюсь за свою партию.
— Если бы это было так, с чего бы я сюда заявился?
— Что вы хотите сказать?
— Сообрази!
— Его…
— Ты сомневаешься? Такой парень, как Прэнс; сорок годков, прекрасный, словно новенькая бита, чтоб схлопотал инфаркт? Полный нонсенс!
— Они его убрали?
— В самую точку, цыпочка!
Теперь мне нужно узнать, кого она объединяет в это «они».
— Догадываешься, за что с ним расплатились?
Она не отвечает.
— Дело в ГДБ, — подсказываю я. — И ты очень скоро заимеешь славненькое пальтишко из пихты, у которого сбоку ручки вместо рукавов.
Она было собирается начать пережевывать: «не понимаю, о чем вы говорите», но окончание моей фразы останавливает запирательства. Она проглатывает свое лживое возмущение и стонет:
— Но почему я? Я не влезала в эти делишки!
— Скажешь это им, может, они тебе поверят.
После хорошо выверенной паузы я добавляю:
— А может, и нет.
Берюрье, безучастный к этим прениям, напевает допредыдущевоенный шлягер:
Он откопал на этот раз настоящую бутылку, содержащую, по его словам, «подлинный алкоголь», и его жизнерадостность возрастает. Он ходит взад и вперед по квартире, открывая ящички по своему усмотрению, потом шкафы и все такое прочее…
— Я ничего не сделала! — бросает Мари-Анна, топая ногой.
Страх потихонечку пересиливает горесть. Ее собственная шкура начинает казаться более важной, чем усопший.
Я ласково похлопываю ее по щеке.
— Бывают моменты, когда необходимо осознать, в чем твой интерес, — говорю я, модулируя голосом. — Если ты продолжишь упорствовать в запирательстве, что ж, я тебя оставлю, и будь что будет. Но если ты осветишь нам всю витрину, как на Рождество, то о тебе позаботятся, и ты сможешь спокойно дожидаться во вдовстве возрождения своей молодой и прекрасной, как и ты сама, жизни; извини, но это кажется неизбежным. Ты уразумела, или мне позвать переводчика?
Она делает легкое движение плечами. Да, да, она понимает.
— Ты хорошо видишь, — развиваю я тему, — мы в курсе основного; хоть говори ты, хоть молчи, но я докопаюсь до того, что мне нужно знать; единственно, если ты повесишь на рот замок, процесс займет чуть больше времени, и это как раз то время, которое может стать для тебя роковым, do you capite, mein Fra"ulein?[14]
Поскольку она не отвечает, я выделяю ей еще несколько сантиметров:
— Если ты добавишь своего, возможно, уже к вечеру все завершится без сучка и задоринки. У нас особая бригада, умеющая действовать без проволочек.
К нам приближается Берю, похлопывая друг о друга двумя синими корочками. Паспорта.
— Вы собирались в Venez-suer-l`a?[15] — спрашивает он.
Он открывает мне книжицы на странице, где проставлена действующая виза в Венесуэлу.
И тут я нахожу выход.
— Вы собирались в свадебное путешествие, девочка? А знаешь, ты ведь можешь совершить его и одна!
Глава XVII
НАГРУЖАЕМСЯ
Нет, ты увидишь, милая девочка, насколько это приключение поучительно и остолбестранно. До невероятности.
Не верь, если хочешь, как говорит Берю, но факи неопровержимы, и не забудь еще об одном, моя нежная: излишний скептицизм порождает одиночество. Чем меньше ты веришь, тем более покинут в этом бедном мире, который становится таким тесным, что вскоре каждому придется стоять на одной ноге.
Пока Мари-Анна колеблется, я звоню на КП спросить у Матиаса, нет ли каких известий от наших бандитствующих собратьев.
Мне отвечает Ахилл, хорошо отжатый своей жеманной центрифугой. Он полон прежней спеси: медный тембр (колокольный), голосовые модуляции трибуна, вслушивающегося в звучание своей болтовни и не приступающего к следующей фразе, пока эхо предыдущей не умрет собственной смертью.
— Где находитесь, что делаете? — спрашивает он.
Похоже, Папаша полагает, что вернулся во времена моей беспрекословности. Мне теперь ежечасно напоминать ему, что отныне именно Сан-Антонио у руля?
— Я там, где должен быть, Ахилл; что дальше?
Облитый ушатом холодной воды, он осознает скромность своего нынешнего положения в группе и умеряет тон на десять пунктов.
— Естественно, мой дорогой, естественно. Ах, что я вам скажу: как только Матиас поведал мне о вашем приключении в клубе Аполлон с мсье Прэнсом, я тотчас же позвонил в Институт судебной медицины, куда транспортировали тело для первичного осмотра. И заключение экспертизы уже готово!
— Остановка сердца, — иронизирую я, как Хирохито в Хиросиме.
— Да.
Старая дубина!
Папаша продолжает.
— Остановка сердца вследствие инъекции стрихнина. Ему ввели иглу в пятку.
Дорогой Ахилл! В пятку!
А я еще насмехался!
