– Да, в этом отношении он, конечно, замечателен, – заметил Менаж, – но потомство, воздавая ему должное, поставит ему в упрек излишнюю вольность стиха. Он, сам того не сознавая, убил поэзию.
– Убил! Вот настоящее слово! – воскликнул Скюдери.
– Зато его письма – верх совершенства, – заметила герцогиня де Шеврез.
– О, в этом отношении он вполне заслуживает славы, – согласилась мадемуазель Скюдери.
– Совершенно верно, но только когда он шутит, – сказала мадемуазель Поле. – В серьезном эпистолярном жанре он просто жалок. И согласитесь, что, когда он не груб, он пишет попросту плохо.
– Признайтесь все же хоть в том, что шутки его неподражаемы.
– Да, конечно, – сказал Скюдери, крутя ус. – Я нахожу только, что у него вымученный юмор, а шутки пошловаты. Прочитайте, например, «Письмо карпа к щуке».
– Уж не говоря о том, что лучшие его произведения обязаны своим происхождением отелю Рамбулье, – заметил Менаж. – «Зелида и Альсидалея», например.
– А я, со своей стороны, – сказал Арамис, подходя к кружку и почтительно кланяясь герцогине де Шеврез, которая отвечала ему любезной улыбкой, – а я, со своей стороны, ставлю ему в вину еще то, что он держит себя чересчур свободно с великими мира сего. Он позволил себе слишком бесцеремонно обращаться с принцессой, с маршалом д’Альбре, с господином де Шомбером и даже с самой королевой.
– Как, с королевой! – воскликнул Скюдери и, словно ожидая нападения, выставил вперед правую ногу. – Черт побери, я не знал этого! Каким же образом оказал он неуважение ее величеству?
– Разве вы не знаете его стихотворения «Я думал»?
– Нет, – сказала герцогиня де Шеврез.
– Нет, – сказала мадемуазель Скюдери.
– Нет, – сказала мадемуазель Поле.
– Правда, королева, по всей вероятности, сообщила его очень немногим, – заметил Арамис, – но я получил его из верных рук.
– И вы знаете это стихотворение?
– Кажется, могу припомнить.
– Так прочтите, прочтите! – закричали со всех сторон.
– Вот как было дело, – сказал Арамис. – Однажды Вуатюр катался вдвоем с королевой в коляске по парку Фонтенбло. Он притворился, будто задумался, и сделал это для того, чтобы королева спросила, о чем он думает. Так оно и вышло. «О чем вы думаете, господин де Вуатюр?» – спросила она. Вуатюр улыбнулся, помолчал секунд пять, делая вид, будто импровизирует, и в ответ произнес:
Скюдери, Менаж и мадемуазель Поле пожали плечами.
– Погодите, погодите, – сказал Арамис. – В стихотворении три строфы.
– Или, вернее, три куплета, – заметила мадемуазель Скюдери. – Это просто песенка.
Арамис продолжал:
– Не берусь решать, соблюдены ли все правила поэзии в этом куплете, – сказала герцогиня де Шеврез, – но прошу к нему снисхождения ради его правдивости: госпожа де Отфор и госпожа Сеннесе присоединятся ко мне, в случае надобности, не говоря уже о герцоге де Бофоре.
– Продолжайте, продолжайте, – сказал Скаррон. – Теперь мне все равно. С сегодняшнего дня я уже не «больной королевы».
– А последний куплет? Давайте послушаем последний куплет! – попросила мадемуазель Скюдери.
– Извольте. Тут уж прямо поставлены собственные имена, так что никак не ошибешься.
По окончании этой строфы все в один голос принялись осуждать дерзость Вуатюра.
– А я, – вполголоса проговорила молодая девушка с бархатными глазами, – имею несчастье находить эти стихи прелестными.
То же самое думал и Рауль. Он подошел к Скаррону и, краснея, обратился к нему:
– Господин Скаррон, я прошу вас оказать мне честь и сообщить, кто эта молодая девушка, которая не согласна с мнением всего этого блестящего общества.
– Ага, мой юный виконт! – сказал Скаррон. – Вы, кажется, намерены предложить ей наступательный и оборонительный союз?
Рауль снова покраснел.
– Я должен сознаться, что стихи Вуатюра понравились и мне, – сказал он.
