Я извратился, позвоночник в нескольких местах треснул пополам, но теперь мне была видна часть «хирургической». В ней, кроме стола с дыркой для головы, от операционной ничего нет. Даже лампа, ватт на сто пятьдесят, левитирует в воздухе, свисая с потолка на проводе, замотанном в нескольких местах синей изолентой. Стены — грязно-коричневого цвета, краска шелушится и опадая вниз, медленно кружится в воздухе. Стерильная чистота» бьёт в нос запахом давно не стиранных носок и прокисшего супа, над лампочкой кружит мошка, злобная и чёрная. Она купается в табачном дыме который, как паутина, оплетает лампочку, становится ловчей сетью для мошкары и для моего сознания. В голове, как после наркоты, сплошная нирвана и обнажённые фурии из райского сада. Одна из них посмотрела в мои расползшиеся в сторону глаза, промакнула лоб платком со странными пятнами бурого цвета.
— Док, а он, оказывается, в сознании, — услышал я женский голос.
— Ну так… — ответил кто-то густым басом, — считай без наркоза оперируем. Триста грамм вискаря для этого парня — так, детская забава. Вот что странно, коллеги! Пуля выходя из тела не нашла, но где она, мать вашу! Где пуля, Лора?
— Да хрен его знает, где эта пуля, Док! Странное ранение, странная пуля. Всё закономерно.
— Я где-то читал, коллеги, что сейчас у спецслужб специальные пули. Из воды их делают. Попав в тело, она, эта пуля-дура, от тепла человеческого тела тает и всё, концы в воду, — произнёс, пришёптывая, мужчина с дребезжащим голосом.
— Ты хоть и Сократ, но дурак, — засмеялся Док. — Это что же получается, на парня открыла охоту спецслужба? Не смеши, Сократ! Ладно, нужно раненного к свету лицом повернуть, нечего ему нам свой зад показывать. Лора, вставь парню в зубы палку какую-нибудь. Пусть погрызёт.
— Не нужна мне никакая палка, — прохрипел я. — Я потреплю.
— Что он пробулькал, Лора?
— Я тебе что, лингвист, Док? Не по-нашему он лепечет, не по-нашему.
— Ну и хрен с ним. Расстёгивай наручники, Сократ. Кстати, откуда в ангаре наручникам взяться?
— В подсобке на стене висели, — ответил дребезжащий голос.
Кровать сдала оборот на сто восемьдесят градусов, я на несколько секунд зажмурил глаза от боли и от яркого света.
— Эй, парень, ты меня слышишь?
Через пелену тумана табачного дыма проступил смутный силуэт говорящей головы при усах и в бороде. Я некоторое время наблюдал, как злобная чёрная мошкара носится по геостационарной орбите сто пятидесяти ваттной лампочки. Некоторые «икары» совершали посадку на поверхность жёлто-белой раскалённой планеты, моментально превращаясь в воспоминания своих родственников. Появилась вторая говорящая голова в очках и совершенно лысая. Во рту лысого сигарета, табачный дым, не захотев подниматься вверх, собирается сизым облаком возле левого уха курильщика и потом вползает мне в нос.
— Курить… — непроизвольно вырвалось у меня. — Дайте сигарету, изверги.
— Док, по-моему, он попросил сигарету.
— Ну так дай, Сократ. Желание умирающего — закон. Да и не бабу же он попросил, в конце-то концов. Пусть травится, не жалко.
— Он что, умрёт? — Надо мной склонилась рыжая копна волос с узкими глазами, морщинками в углу рта и на висках. Кореянка она, что ли? Или китаянка? Хрен разберёшь ху есть ху.