Родители строили планы. Теперь не нужно будет давиться в вокзальных очередях, покупая билеты на поезд за сорок дней и в результате все равно успевая отхватить только боковушки в плацкарте, где перед носом обязательно окажутся чьи-то вонючие носки. Теперь можно будет просто сесть и поехать. И куда, куда поедем? Нет, нет, не волнуйся, Гриша, этим летом, разумеется, в Крым, как и обещали. А осенью – тут открывалась масса возможностей. Мама хотела в Ленинград, показать Грише Эрмитаж, а еще по Золотому кольцу, но это, наверное, уже весной, папа, заядлый походник и альпинист, хотел на Кавказ, бабушка напоминала, что в Риге их всегда ждет в гости Эммочка. А еще мама объявила, что, если будут деньги, она хочет на следующее лето снова снять дачу в Малаховке, рядом с Авербахами, ту, которую они снимали, когда Гриша был совсем маленький, и предвкушала, как же удобно будет ездить – не тащить сумки по душным электричкам, а добираться с комфортом.
Деньги родители почти насобирали: хорошо заработали на тортах, сняли с бабушкиной книжки, заняли у друзей, кто сколько смог дать, но все еще не хватало.
В конце мая мама взяла отпуск, и теперь они с тетей Томой пекли каждый день. Бабушка получила путевку в санаторий и уехала на целый месяц в Кисловодск. На время отъезда ее комнату превратили в кондитерский цех: старое пианино заставили пакетами с мукой, драгоценным сахаром и всем остальным, для чего не нужен был холодильник, благо музыкалка у Гриши закончилась, а на бабушкином письменном столе между черно-белых дедушкиных фотографий теперь высились блюда с коржами.
Гриша хотел спрятаться от всех на своем удобе и читать, но его заставляли помогать.
Сидеть на душной кухне и натирать лимонную цедру или вымешивать тесто – это еще полбеды. Хуже было то, что мама с тетей Томой слушали по радио какой-то съезд, и это было сущим наказанием.
Приемник, стоящий на подоконнике, бурлил целыми днями. Народные депутаты призывали, настаивали, предостерегали: поиск компромиссов, необходимость переголосования, усугубление межнациональных конфликтов, риск откатывания назад. Иногда выступающим хлопали, иногда из зала слышались недовольные реплики, иногда просто невнятный шум. Время от времени знакомый голос Горбачева призывал уважаемых товарищей поднимать мандаты и помнить про регламент, а потом подсчитывал голоса: столько-то за, столько-то против, столько-то воздержалось. Скука смертная.
Мама с тетей Томой, которые обычно болтали не переставая, до мозолей на языке, так над ними все время подтрунивал папа, сейчас затихли, слушали сосредоточенно, стараясь не жужжать миксером и не греметь о стол скалкой.
– Тома, в это просто невозможно поверить, – говорила мама, понизив голос, чтобы не перебивать радио. Она выкладывала корж для «Наполеона» на противень и ловким, быстрым движением накалывала его по всей поверхности вилкой, чтобы в духовке тесто не поднялось и не пошло пузырями.
– Не знаю, Женя, – качала головой тетя Тома, принимая противень из маминых рук. – Хочется надеяться, конечно, но посмотрим, куда это все приведет.
Сам Гриша мог думать только о поездке в Крым. Родители долго спорили о том, куда им все-таки поехать – мама хотела в Коктебель, на море, но жилье найти было невозможно, а папа, конечно же, рвался в горы, и родители, прямо как эти депутаты по радио, пришли к компромиссу и консенсусу: ехать на машине до Бахчисарая, там оставить ее на станции «Сирень» и дальше через Орлиный залет подняться на яйлу Ай-Петри к обсерватории. А там уже спуститься к морю и постоять несколько дней в бухте под Ялтой. Папа даже уже достал у кого-то трехместную палатку – заграничную, нейлоновую, легкую, – неслыханная удача. Гриша, с детства слушавший папины альпинистские истории, одновременно и страшно хотел, и немного побаивался гор, но, конечно, папе в этом не сознавался.
Мама с тетей Томой поставили в духовку очередную порцию коржей и раскатывали новые, когда из приемника зазвучал высокий картавый мужской голос. Мамы замерли, переглянулись и не сговариваясь, одновременно побросали тесто и скалки и, как были с белыми от муки руками, ринулись в большую комнату включать телевизор.
На экране этот мужчина, из-за которого они так всполошились, оказался совсем не таким, каким представлял его себе Гриша. Он был в очках, старый, сухой, лысый, если не считать седых клочков за ушами, и усталый. Наклонив голову чуть влево, будто у него свело шею, он говорил монотонно, сбивчиво, часто прерывался, чтобы подобрать слова – что-то про конституцию, чрезвычайно сложное положение, перспективу развития и ответственность за судьбу страны.
– А кто это? – поинтересовался Гриша.
– Потом, потом, – отмахнулась мама. – Не мешай.
