Зато в зале была бабушка. Она сидела нарядная, в плиссированной юбке и парадной укладке, с макияжем, страшно гордая и довольная. Гриша помахал ей рукой, но она его не заметила.
А вот Овсянка сразу поймала его взгляд и состроила грозную мину. Гриша посмотрел на нее вопросительно – ну сейчас-то что? Овсянка многозначительно округлила глаза и принялась жестикулировать. Вот она изобразила, как что-то маленькое падает с одной руки на другую – это, конечно, же была капля росы. Вот развела руки и стала дирижировать: резво, сердито, это, очевидно, означало аллегро. Потом взяла себя за локоть – не зажимай. Наконец она подняла указательный палец и несколько раз постучала им по ручке кресла. «Ты у меня сыграешь, Гриша, ты у меня сыграешь!»
Нет, не сыграю, вдруг пронеслось у Гриши в голове. Решительное нет. Скажи решительное нет! Действительно, почему всем вокруг можно? Девочке в красной шапке, маме, папе, мужчине с плакатом, а ему, Грише, – нельзя?
Он вернулся за кулисы.
– Пошли отсюда, – прошептал он Олежке.
– Как это «пошли»? Нам же скоро выступать.
Гриша посмотрел на него решительно.
– А ты никогда не хотел сбежать отсюда?
– Хотел, конечно, – хмыкнул Олежка. – Кто ж не хочет…
Гриша развел руками и шмыгнул в сторону маленькой комнатки уборщицы, которая вела из-за кулис в коридор.
Из окна первого этажа одной из лучших музыкальных школ столицы сладостно лилась музыка. Сильно опережая учебную программу, Дима Фельдшеров исполнял сонату-партиту Гайдна до мажор, известную своей сложной техникой и психологизмом, и почти не зажимал правую руку.
На улице было по-зимнему темно, в уютном свете фонарей медленно падал крупный снег. А неподалеку, прижавшись друг к другу, чтобы уместиться поверх футляра, внутри которого клокотала новенькая польская скрипка, неслись с ледяной горки два мальчика. Неслись живо, радостно, весело, даже не аллегро – виваче.
Бабушка приехала умирать. Маша поняла это сразу, хоть мама и твердила что-то про новый метод лечения и лучших московских врачей, которые обязательно поставят бабушку на ноги. Бабушка, всегда полная и статная, усохла и съежилась, будто истаяла. Цвет кожи вымылся до серого, морщины, раньше едва заметные на круглых щеках, теперь углубились и заострились, и все ее лицо теперь висело на ней, как чужое.
Мама с бабушкой никогда не жили душа в душу, и поэтому бабушкин переезд в Москву мог означать только то, что дела совсем плохи. Сколько Маша себя помнила, ни одна их встреча не обходилась без взаимных упреков, стенаний и слез. Внешне они были совсем разные, светлой мастью и овалом лица мама пошла в покойного деда, но характером была вся в бабушку: такая же вспыльчивая, взбалмошная и упрямая.
Вот и сейчас бабушкиному появлению предшествовал грандиозный скандал, который длился несколько дней и осуществлялся посредством междугородной связи. Бабушка наотрез отказывалась ехать, говорила, что хочет умереть в своем доме, в их с дедом постели, а мама умоляла ее приехать в Москву, все-таки здесь столичная медицина и они с Машей будут рядом. В конце концов, когда мама уже отчаялась, сработал ее последний аргумент.
– Мама, ты опять думаешь только о себе, – простонала она. – Если ты останешься в Саратове, мне придется уйти с работы, забрать Машу из школы и переехать к тебе.
– Ну что ж, будь по-твоему, – бросила бабушка. – Постараюсь помереть пораньше – чего не сделаешь ради дочери!
Маша не была близка со своей саратовской бабушкой. В Саратов они с мамой обычно ездили два раза в год – в январе, на бабушкин день рождения, и летом, когда мама привозила Машу в Саратов и оставляла там на месяц – дышать свежим воздухом, так она это называла.
Бабушка Аня была строгая, по крайней мере, в сравнении с папиной мамой, и, как казалось Маше, очень некрасивая: толстая, с короткой стрижкой, и при этом вечно увешанная крупными серьгами, браслетами и кольцами, хотя, рассудила Маша, ей-то все эти побрякушки были уж точно незачем. А над губой у бабушки сидела большая круглая родинка размером с чернику, которую Маша до сих пор часто видела во сне.
Бабушка преподавала французский в педагогическом институте и совершенно не спешила выходить на пенсию. В июне, когда приезжала Маша, отпуск бабушка не брала, потому что на работе у нее была самая жаркая пора: сначала выпускные экзамены, потом вступительные. Машу она или записывала в местный детский сад, как будто Маше не хватало пакостных московских воспиталок, или таскала с собой в институт, и тогда дни напролет Маша слушала про пассе композе, сюбжонктив и творческое наследие Флобера. И готовила бабушка невкусно, все время пичкала Машу курицей в чесночном соусе, а Маша чеснок не любила.
