Отто Ойген Будберг. В 1921 году вместе с отцом репатриировался в Германию из района Пабажи-Саулкрасты (под Ригой), в середине двадцатых годов вступает в рейхсвер. В 1940-1941 годах в составе 22-й танковой дивизии вермахта в звании майора участвует во вторжениях в Бельгию, Францию, Грецию, Югославию, Советский Союз. Участвовал в боях под Ленинградом в районе Пушкина, способствуя разрушению тех самых дворцов, куда тридцатью годами раньше его отец являлся с докладами к Николаю II. Будберг-младший непосредственный виновник разграбления в Пушкине Большого Екатерининского дворца, организатор похищения из дворца известного "янтарного кабинета", поныне не найденного. Совершил этот акт вандализма вместе с лейтенантом Зольмс-Лаубахом, действовавшим по его приказу и под его руководством. 5 марта 1945 года Будберг был упомянут в сводке ОКБ (гитлеровской ставки) как "герой" обороны Бреслау от наступавших советских войск.
Эрнст Кестринг. Как и Отто Будберг, родился и вырос в России. Учился в Москве и Петербурге, владел русским языком, как родным, много ездил по стране. Девятнадцати лет выехал в Германию, вступил добровольцем в кавалерию, воевал на Восточном фронте. В составе кайзеровских войск участвовал во вторжении на Украину в 1918 году, был сотрудником миссии при Скоропадском. Во времена веймарской Германии служил в рейхсвере в звании полконника. Дважды был германским военным атташе в Москве: с 1931 по 1933 и с 1935 по 1941 годы, вплоть до нападения фашистской Германии на Советский Союз. В течение шести лет из Москвы снабжал Гитлера всевозможной информацией, сыгравшей немалую роль в его решении напасть на СССР. В годы войны занимался на Восточном фронте формированием банд из всякого отребья. В послевоенные годы, сидя в ФРГ на пенсии, данной ему Аденауэром и Штраусом, занимается писанием мемуаров, в которых оплакивает неудачи нацистского блицкрига против СССР.
Нейгардта-старшего генерал Татищев в свое время называл "немецкой сосиской". Александра Будберга и его приятеля Кестринга-старшего Столыпин насмешливо именовал "прибалтийскими торгашами". Те в долгу не оставались. В письмах, дневниках и заметках не для печати, после революции попавших в советский исторический архив. Плеве, Гире, Ламздорф и им подобные шипят о "неприглядности" страны, к которой присосались, злословят в адрес народа, за счет которого делали карьеру и сколачивали свои состояния.
Гирс и Ламздорф раз в неделю приезжали с докладом к царю. Являлись с трепетом (Ламздорф по дороге всегда заезжал в Казанский собор помолиться, "чтобы все хорошо сошло"). После доклада шли за царем в столовую, куда обычно были приглашаемы; откушав, уходили, низко кланяясь. А уйдя, предавались мыслям, о которых августейший наниматель не мог знать, хотя иногда и догадывался. Иные же, кто близко наблюдал их, не обманывались насчет того, чем они дышат. Ламздорф сам записал, что "дама, пользующаяся влиянием, как-то сказала мне о моем начальнике: "Что вы хотите, уже сам по себе облик г-на Гирса есть оскорбление для России"".
Многое в России злило этих слуг престола, раздражало, будоражило. Втайне наемники ежедневно и ежечасно сжигали то, чему на виду поклонялись.
В своих записках Ламздорф называет возглавляемое им ведомство стоящим "на зловонных берегах поМойки" (окна министерства иностранных дел, помещавшегося в правом крыле здания Главного штаба, выходили на набережную Мойки). Деятельность им же руководимого министерства он презрительно определяет как "бесцветную и расслабляющую канитель жалкой дипломатии..." Оценка ценностей русской истории этой категорией помощников царя сводилась к отрицанию смысла и значения почти всего, кроме голой силы. "Ничтожным предприятием", со ссылкой на Шиллера, рисуются Ламздорфу и упрочение русской государственности, и сооружение Петербурга; даже созерцание памятников, мимо которых он фланирует каждый день, не вызывает в нем ничего, кроме раздражения и насмешки: "Когда я вижу фигуры Петра и Екатерины, покрытые нечистотами, которые возлагают на их знаменитые головы пролетающие птицы, мне их становится жалко". Единственное впечатление, какое вызывает в министре "памятник великого основателя Петербурга", - это то, что он "окружен скверной мостовой... собаки поливают и пачкают его снизу, в то время как птицы с удобством располагаются на голове, с блеском носившей императорскую корону".
