Поскольку же Николай и его свита вознамерились "всегдашнее движение вперед" приостановить, понадобилось им для этого пустить в ход и соответственные средства, то есть - преградить движению путь "посредством всякого рода насилий, усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещений книг, газет, извращения воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел" (Из того же письма Л. Н. Толстого к Николаю II).
Что подразумевал автор гаспринского письма под "всякого рода дурными и жестокими делами" - детализировано так: "Треть России находится в положении усиленной охраны, то есть вне закона. Армия полицейских, явных и тайных, все увеличивается и увеличивается... Везде в городах и фабричных центрах сосредоточены войска и высылаются с боевыми патронами против народа. Во многих местах уже были братоубийственные кровопролития и везде готовятся, и неизбежно будут, новые и еще более жестокие".
Какие пророческие слова! Ведь Толстой написал это до 9 января 1905 года; до разрушения Пресни; до подмосковных и прибалтийских рейдов фон Мина, фон Римана и фон Рихтера; до расправ в Кронштадте, Свеаборге и Иваново-Вознесенске; до расстрела рабочих на Лене.
Ныне "Ди вельт" и "Бунте иллюстрирте" особенно подчеркивают, что и до высылки, и в Тобольске Николай самолично давал уроки истории своему сыну. Да, уроки сыну царь давал, историю в какой-то степени знал (он состоял даже почетным председателем Всероссийского исторического общества). Однако г-н Хойер не рассказал нам, что же поучительного для сына извлек Николай из истории собственного царствования?
Рассказал ли он своему наследнику, например, как посылал Ренненкампфа на усмирение Забайкалья, Колчака - в бунтующий Черноморский флот, фон Мина на покорение Москвы, а фон дер Лауница - на завоевание площади под самыми окнами Зимнего дворца?
Если тобольские лекции преподавателя Н. А. Романова содержали хотя бы краткое упоминание о 9 января, они, несомненно, могли заинтересовать хоть и не очень прилежного, но неглупого мальчика Алексея.
В тот день, за тринадцать с половиной лет до екатеринбургского финала, царь позволяет своим немецким генералам учинить побоище на улицах столицы и на площади перед дворцом. Для этой цели вводятся в центральные и окраинные кварталы города сорок тысяч солдат и жандармов, в том числе два батальона Преображенского полка, где царь в свое время проходил офицерскую практику под начальством своего дяди Сергей Александровича и в обществе Нейгардта и Ренненкампфа. Войска и жандармерия напали на шествие рабочих (вместе с женами и детьми - до ста сорока тысяч человек), которых полицейский провокатор Гапон подговорил пойти к царю-батюшке за помощью и защитой. Первые выстрелы раздались в 12 часов у Нарвских ворот. К 2 часам дня преображенцы и семеновцы открывают огонь у Зимнего дворца, куда подошла главная колонна - огромная толпа вполне наивно, благонамеренно и даже богомольно настроенных простых людей.
Солдаты и полицейские стреляют по хоругвям и иконам, поднятым над толпой; конные рубят женщин и детей шашками, топчут лошадьми, добивают раненых. Дворцовая площадь и прилегающие улицы усеяны убитыми и ранеными. Солдаты ведут огонь по верхушкам деревьев Александровского сада - туда из любопытства забрались мальчишки, чтобы лучше видеть демонстрацию; дети, расстрелянные в ветвях, падают на заснеженные клумбы... Потом идет истязание на Невском проспекте, у Казанского собора, на Морской и Гороховой улицах, за заставами Нарвской, Невской, на Выборгской. К концу дня в реестре Кровавого воскресенья значатся тысячи убитых и раненых.
Николай записывает:
"9 января. Воскресенье. Тяжелый день. В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных частях города: было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело".
Кто разрешил, кто приказал стрелять? Запись в дневнике оставляет эти вопросы без ответа.
Когда при Толстом однажды кто-то рассказал, что царь подавлен событиями 9 января, писатель усмехнулся: "Я этому не верю, потому что он лгун".
И в самом деле. После слов "много убитых и раненых" он записывает через несколько строк: "Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишой (?)". И далее: "Завтракал дядя Алексей. Принял депутацию уральских казаков, приехавших с икрой. Гуляли. Пили чай у мамы".
В феврале 1912 года семейство Романовых узнает, что вспыхнули волнения на берегах Лены. В таежной глухомани, в двух тысячах верст от железной дороги, забастовали, доведенные до отчаяния жестокостями администрации, рабочие Андреевского прииска общества "Лензолото". Главные акционеры общества - царь, его мать, четыре великих князя, министры и сенаторы. К середине марта волнения распространились и на другие прииски: забастовка на Лена стала всеобщей. "Навести порядок" поручено было жандармскому ротмистру Трещенкову, памятному своими садистскими выходками еще с 1905 года, когда он участвовал в карательных набегах на Сормово и другие рабочие районы.
