Как правило, в трактовке носителей реакционно-монархической идеи Февральская революция — это движение беспорядочных толп «инсургентов» и «мятежников», в разгар всемирной войны поднявших истошный вопль из-за какой-то хлебной корки; движение «копеечного утилитаризма» и «исторической бесшабашности», к которому подавляющее большинство населения и армии не причастно, в особенности не причастна армия, неколебимо стоявшая на защите страны, в то время как за ее спиной буйствовал из-за кренделя и сайки «окраинный сброд». У мистера Харкэйва, например, вся февральско-мартовская хроника сводится к тому, что распоясавшиеся люмпены гоняются по Петрограду за беззащитными полицейскими и убивают их, не зная, за что и почему; нет у февральских «инсургентов» ни лозунгов, ни программы, ни лидеров, они просто ошалели от безнаказанности и буйствуют из спортивного азарта; власти же, парализованные своим гуманизмом и мягкосердечием, опустили руки, и сам император-добряк забился в Могилеве в угол и никак не дождется своего отречения и сдачи власти, интересуясь только, кому и где ее сдать… Главное, вторит Кеннану Харкэйв, подвел Романовых момент внезапности. Очень уж неожиданно все произошло. Накатившей волной царь был застигнут врасплох. Никто и подумать не мог, что сравнительно мелкое уличное безобразие завершится таким финалом. «Этот кризис, с которым столкнулись Романовы, никем не планировался, не готовился, он был локальным, поначалу совсем не драматичным, и тем не менее — почти невероятно! — стал для Романовых последним».[11]
Что касается внезапности, то можно напомнить, что шеф охранки генерал Глобачев еще 5 января 1917 года в докладной записке предупреждал правительство: «Настроение в столице носит исключительно тревожный характер… Политический момент напоминает канун 1905 года…»[12] 19 января Глобачев строго секретно доносит, что «население открыто критикует в недопустимом по резкости тоне все правительственные мероприятия», причем слышатся речи, «затрагивающие даже священную особу государя императора», и что в общем и целом правительству, возможно, предстоит «бороться не с ничтожной кучкой… членов Думы, а со всей Россией».[13]
Серию своих секретных докладов правительству Глобачев заключает опасением, как бы нарастающее недовольство населения не явилось «последним этапом на пути к началу беспощадных эксцессов самой ужасной из всех революций».[14]
Наступает историческая февральско-мартовская неделя, неделя краха царизма. Как провел эту неделю от четверга до четверга Николай, как распорядился он представленной ему информацией, временем, которое отвела ему судьба? И как тем временем разворачивались события в столице?
В Могилеве царь пригласил к обеду глав антантовских военных миссий.
В Петрограде вышли на улицы 128 тысяч стачечников. Они кричат: «Мира и хлеба!»
Появились красные флаги и плакаты с надписями: «Долой войну!», «Да здравствует революция!» По случаю Международного женского дня работницы активное участие в демонстрациях приняли десятки тысяч женщин с питерских предприятий.
Полиция контролирует положение, но в помощь ей уже вызываются воинские подразделения.
Вечером на квартире рабочего И. Александрова состоялось совещание руководства петроградских большевиков. Решено: забастовку продолжить и расширить; организовать демонстрации на Невском; усилить агитацию среди солдат; приступить к вооружению рабочих. Определены два главных лозунга движения: свержение монархии и прекращение войны.
Столица на голодном пайке. Запас муки составляет 500 тысяч пудов. При минимуме ежедневной выдачи в 40 тысяч пудов этого может хватить лишь на 10–12 дней.
Царь отмечает в дневнике, что он награжден бельгийским орденом «Croix de Guerre».
Александра Федоровна сообщила телеграммой из Царского, что сын и две дочери заболели корью. Теперь царица прикована к постелям детей и фактически выключена из политической борьбы. Отпало ее обычное зловещее давление на Николая.
Число бастующих в Петрограде возросло до 200 тысяч. На Васильевском острове студенты присоединяются к рабочим. Демонстранты стремятся прорваться к центру города, появились на Невском. Полиция пытается рассеять их, избивает плетьми, прикладами и шашками. К середине дня лавина демонстрантов заполнила Знаменскую площадь. Конные городовые, пытавшиеся воспрепятствовать демонстрации, были встречены свистом, криками протеста, градом поленьев и осколков льда… До позднего вечера на Невском не прекращаются митинги, звучат пламенные речи. Лозунг «Хлеба!», доминировавший раньше, теперь тонет среди знамен с надписями: «Долой царизм!», «Долой войну!». По указанию царя Алексеев телеграфно поручает руководство усмирительными акциями командующему Петроградским военным округом генералу С. С. Хабалову. (Незадолго до этого Петроградский военный округ был выделен из Северного фронта, куда входил во время войны, в особую единицу и поставлен под командование Хабалова, получившего широкие права.)
