С призывом к воюющим державам о прекращении мировой бойни Советское правительство выступило на второй день после провозглашения Советской власти в Актовом зале Смольного. Державы Антанты к этой мирной инициативе не присоединились. 26 ноября русские парламентеры установили первые контакты с противником, согласившимся вступить в переговоры о заключении перемирия. В ходе этих переговоров в декабре прибыла в Петроград германская миссия, возглавляемая графом Вильгельмом Мирбахом. С разрешения Смольного она разместилась в уцелевших комнатах бывшего посольского здания у Исаакия, которое в августе 1914 года разгромили монархисты. А вскоре новоприбывшие дипломаты кайзера узрели и самих предводителей громил. Сквозь те самые ворота, которые рухнули в августе четырнадцатого под напором черной сотни, теперь крадучись пробрались к немецким гостям ее недавние духовные вожди: Нейгардт, Будберг, Трепов, Гурко и Бенкендорф. Представ перед Мирбахом и его помощником адмиралом Кейзерлинком, они умоляли Германию спасти изгнанного, томящегося в Сибири монарха.
Мирбах пообещал доложить просьбу в Берлин.
Его донесение о тайном визите группы Нейгардта – Будберга – Трепова было первой официальной информацией о злоключениях «русского кузена», полученной Вильгельмом II по каналам собственной службы. Реагировал он на эту информацию, по свидетельству приближенных, крайне удрученно. Первым движением кайзера была директива канцлеру Бетман-Гольвегу: «Разработать меры по эвентуальному оказанию помощи и спасению».
И дело здесь было не только в родственных чувствах. Участь своей петербургской родни Гогенцоллерны с тайным ужасом восприняли как предзнаменование собственного, неотвратимо надвигающегося конца.
С заключением (3 марта) мирного договора в Брест-Литовске, с появлением (в апреле) в Москве германского посольства во главе с тем же Вильгельмом Мирбахом узел его контактов с подпольной группой Нейгардта-Будберга перемещается в дом № 7 по Денежному переулку (ныне улица Веснина). Протянулась далее цепь заговора, звеном которой и была описанная выше встреча четырех.
Долгие годы апологеты старого рейха отрицали, что такой заговор был. И сегодня находятся в ФРГ лица, утверждающие, что никаких переговоров с подпольем Мирбах не вел, вмешательства в пользу царя не было.[5] Мирбах, заверяют эти авторы, отказался соприкасаться с делом защиты Романовых, как с «не имеющим отношения к интересам Германии». Вообще, в этом вопросе «Германия заняла тогда позицию сдержанности, отчужденности и абсолютного невмешательства» (Норберт Реш, там же).
Каково было это «абсолютное невмешательство», показали непосредственные участники событий, например, Нейгардт, по воспоминаниям которого воспроизведена здесь встреча четырех в Денежном переулке,[6] и сам Мирбах. К 50-летию финала Романовых, которое шпрингеровская пресса сочла нужным отметить особенно кричаще, она же предала гласности и некоторые из донесений Мирбаха времен его посольской деятельности в Москве. В их числе две депеши: а) отправленная в Берлин 13 июня, то есть через две недели после описанной встречи четырех; б) посланная туда же 20 июня, то есть за две недели до убийства посла.[7] Мирбах подробно сообщает своему шефу Рихарду фон Кюльману о возрастающей активности подпольного «блока монархистов и бывших либеральных политиков, землевладельцев и промышленников». Его, посла, тайно осаждают «многие известные лица, носители старых имен и высоких званий, владельцы крупных фирм и собственники латифундий»; люди эти, сообщал посол начальству, всячески выказывают «дружеское расположение к Германии». С ее помощью они хотят освободить Царя, но не только. Есть не менее важный пункт: «Они являются ко мне просителями также для того, чтобы вымолить помощь в борьбе против большевизма».
Какое же отношение к «мольбам» рекомендует начальству посол? Во всяком случае, не «безразличие». «При всем своеобразии положения, — пишет он 20 июня, — следующее представляется велением момента: мы не должны допустить, чтобы в России у противников агонизирующей большевистской системы вновь сложилось объединение с Антантой… Наши ответы на их запросы не должны носить характера абсолютного нет».
Не говорить «нет» означало, по существу, сказать «да». Этого не могут отрицать и шпрингеровские комментаторы. Обойдя скромным молчанием промашку кайзеровской дипломатии насчет «агонии большевизма» (да они и сами возвещали ее десятки раз за пятьдесят лет), эти господа поясняют: «Идея состояла в том, что большевики должны быть свергнуты, буржуазная Россия восстановлена, условием же восстановления ставился переход России на курс полной ориентации на Германию».[8]
