- Фета... Блока... - неуверенно ответил ок. Блока он почти что и не знал, а Фета нашел среди отцовских книг и прочел полностью. - Беранже еще...
- А надо Пушкина, - строго сказал Никитин. - Для русского человека Пушкин - основа основ.
- А как здесь вообще живется?
Вера Васильевна не смогла яснее выразить свою мысль, ей хотелось спросить - можно ли здесь вообще жить - чем, так сказать, люди живы, не мужики, конечно, те, известно, пашут, сеют, растят хлеб, а вот как живут здесь люди интеллигентные.
Никитин подошел к окну, поглядел в сад, обернулся к гостям и весело сказал:
- Жутковато.
- То есть что значит жутковато? - спросил Федор Федорович.
- А очень просто! - Никитин застегнул ворот рубашки на все пуговки.
Славушка и пуговкам подивился: маленькие, круглые, черные, вроде тех, что бывают на детских ботинках.
- Не сплю ночами, стою у окна и все всматриваюсь...
Федор Федорович посочувствовал:
- Бессонница? Сердце?
Иван Фомич фыркнул.
- Какое там, к черту, сердце! Оно у меня бычье. Боюсь, как бы не подожгли. Мужички покоя лишились. Зайдутся от зависти...
Вера Васильевна не могла понять:
- Да чему ж завидовать?
- Как не завидовать, когда я такой дом захватил! - Он не без нежности погладил стену. - Сколько бы из этого кирпича печек сложили! А тут на-кась выкуси! Я же кулак...
Вера Васильевна улыбнулась:
- Какой же вы кулак...
Но Иван Фомич не принял ее сочувствия.
- А я и есть кулак, - сказал он не без хвастовства. - Дом, свиньи, корова. Достойный объект для зависти...
- Но ведь вы школу создали, вы воспитатель их детей...
- А им на это ровным счетом начхать. Через тридцать лет рай, а хлеб сейчас отбирают? Мужик реалист, что из того, что его сын через тридцать лет станет инженером или врачом. Ты ему сейчас дай мануфактуры и керосина. Вот и вырубили со зла сад.
Федор Федорович не любил гипербол:
- Но при чем тут кулак...
Иван Фомич стоял на своем:
- Как понимается это слово? Экспроприатор, эксплуататор. Дров привези, школьный участок вспаши, да мало ли чего. Исполком самообложенье назначил на ремонт школы, по пуду с хозяйства, знаете, как мужики взвыли...
- Но все же...
- А я и в самом деле кулак, и ничего зазорного в том не вижу. Кулак первый человек на деревне, а я и есть первый. Сильный - кулак, слабый бедняк, так что ж, по-вашему, лучше быть слабым? Нет мужика, который не хочет быть кулаком. Всякий хороший хозяин - потенциальный кулак, я бы только кулаков и ставил в деревне у власти, а комбеды, как фараоновы коровы, и кулаков сожрут, и сами сдохнут от голода.
- Но ведь бедняков больше, это же армия...
- Кто был ничем, тот станет всем? Армия, которой суждено лечь костьми во имя светлого будущего. Если хотите, Ленин тоже кулак, только во вселенском масштабе. Рябушинские и Мамонтовы захватывали предприятия мелкие и создавали крупные, а Ленин одним махом проглотил их всех и создал одно-единственное, именуемое "пролетарское государство". "Все куплю", сказало злато. "Все возьму", - сказал булат... Взять-то взяли, только еще надо научиться управлять. Хозяин - государство, а мы его приказчики, и нам теперь предстоит выдержать колоссальный натиск разоренных мелких хозяйчиков... - Впрочем, Иван Фомич тут же себя оборвал: - Однако оставим этот студенческий спор...
- Во всяком случае, это очень сложно, - поддакнула Вера Васильевна.
Иван Фомич пальцем постучал по парте, как по пустому черепу.
- А где вы видели простоту?
Гости поговорили еще минут пять, условились - мать и сын пойдут в школу через два дня...
Возвращались молча, только Вера Васильевна спросила сына:
- Ну как, нравится он тебе?
Славушка ответил не задумываясь:
- Да.
Чем нравится, он не мог сказать, по отдельности все не нравилось сходство с каким-то мужицким атаманом, преклонение перед своим мундиром, хвастливая возня со свиньями, неуважительные отзывы об учениках, которым, в общем-то, он посвятил свою жизнь, и, наконец, дифирамбы математике, которую Славушка не любил...
Но все вместе вызывало острый мальчишеский интерес к Никитину.
Федор Федорович опять перенес жену через реку, и Славушке не понравилось, как отчим нес его мать, слишком уж прижимал к себе, слишком долго не опускал на землю...
Все-таки она больше принадлежала Славушке, Федор Федорович в чем-то для них, для мамы, для Пети и Славушки, посторонний...
На улице темнело, когда они вернулись, за окнами светились лампы, Нюрка у крыльца всматривалась в темноту.
- Ты чего? - спросил Федор Федорович.
- Вас дожидаю, - отозвалась Нюрка. - Прасковья Егоровна серчают, исть хотят.
Все сидят за столом, ждут.
Старуха скребет по столу ложкой.
- М-мы... м-мы...
Кто знает, что она хочет сказать!
В ужин, как и в обед, щи да каша, все то же.
Павел Федорович похлебал, похлебал, отложил ложку.
- Федя, надо бы поговорить.
- Да и мне надо.
Славушке есть не хотелось, пожевал хлеба и полез на печку, лег на теплое Надеждино тряпье, прикорнул, то слышал разговор за столом, то убегал мыслью за пределы Успенского.
Надежда что-то долдонила, односложно отвечал Павел Федорович, что-то пыталась сказать старуха, ее не понимали, она сердилась, стучала по столу ложкой.
