На Становом Колодезе набирали дров и воды. Из вагона все бегали за кипятком.
Он принес в чужом котелке молока, купил у какой-то бабы за махорку.
— Завтракай.
— А ты?
— И мне хватит.
На этот раз тоже пил молоко. Слава смотрел на него с упреком, Андреев ответил с улыбкой:
— Ничего, брат, иногда и ложь во спасение.
А в Орле уже некогда прохлаждаться — опаздывали, по улицам бежали.
Губкомол!
Навстречу по лестнице спускался парень в новенькой кожаной куртке, в руках у него штук двадцать селедок, прижимает их прямо к куртке.
— Вы куда?
— На пленум!
Парень с селедками проследовал мимо, ступеньки через три остановился, секунду размышлял и опять окликнул малоархангельцев:
— Постойте, ребята!
Андреев обернулся:
— Чего?
— Можете взять по селедке.
Селедка соблазнительна, но… Они даже не ответили, ворвались в просторную комнату, в комнате ни одного стула, пять или шесть парней сидели на столах.
— Где пленум?
Один из парней молча указал пальцем. Андреев приоткрыл дверь. Комната поменьше, а народа побольше, у окна высокий парень с белесыми волосами и черными бровями произносил речь.
Он тотчас обратился к Андрееву:
— Откуда?
— Из Малоархангельска.
— Заходи, — покровительственно сказал парень и посмотрел на Славу. — А это что за ребенок?
— Секретарь Успенского волкомола, — сказал Андреев. — Самой крупной нашей организации.
— Товарищи, я предлагаю приветствовать представителя успенской организации, — сказал оратор без всякого перехода. — Если даже дети сплачиваются вокруг нашего союза, это говорит само за себя… Да здравствует революционная деревня!
Два или три человека похлопали в ладоши.
— Проходи сюда, садись рядом со мной. — Оратор указал на пол возле себя. — А теперь возвращаюсь к задачам союза…
Сидеть не на чем. Сюда, вероятно, собраны стулья со всего губкомола, кое-кто расположился прямо на полу.
Слава сел на подоконник. В комнате человек сорок, все старше его.
Оратор, круглолицый, розовощекий, с толстыми губами, неутомимо сыпал загадочные слова: экправ, соцобр, профобр, партпрос, физкульт, военепорт… Не все понимали этот язык. Оратора, как вскоре понял Слава, звали Кобяшов. Тот самый Кобяшов, который считался лучшим теоретиком в губкомоле. Председательствовал на заседании жиденький паренек с черными волосами, вьющимися, как у барашка, насупленные брови, морщины в углах рта, ему это, видимо, нравилось, нарочно кривил губы да еще пенсне на носу, металлическое, стариковское, на черном шнурке. К нему часто обращались: «Эй, Шульман!… Товарищ Шульман!… Зямка, Зямка!…», на что он отвечал металлическим голосом: «Товарищи, призываю к порядку!» — ему удавалось урезонить ребят, и они вновь начинали внимать Кобяшову.
— Мы должны прочно связать наши руководящие органы с низовыми ячейками и создать в своей среде атмосферу идейной сплоченности и острой ненависти ко всему мелкобуржуазному, — закончил Кобяшов и, помедлив, добавил: — И попрошу не аплодировать, у нас деловое обсуждение…
Но никто и не собирался аплодировать, наоборот, из угла, откуда во время доклада то и дело неслись задиристые реплики, вихрастый паренек прокричал:
— Мы сейчас вам скажем насчет экправа!
Но тут Кобяшов наклонился к Шульману, что-то тихо сказал, и тот тотчас же проскрипел на всю комнату:
— Было бы интересно послушать представителя успенской организации… — Он поманил Андреева, они пошептались, и Шульман объявил: — Слово предоставляется товарищу Ознобишину!
Слава любил выступать. Он сразу же заговорил. О последствиях деникинщины. О школах, которые приходится открывать в неприспособленных помещениях. О расхищенных библиотеках, которые нужно во что бы то ни стало собрать. О дезертирах, их надо привлечь к ответственности, а нам самим идти добивать Врангеля, сбросить барона в Черное море…
Интересно, что скажет на это товарищ Шульман?
— Сейчас мы объявим обеденный перерыв, — сказал Шульман, — а после обеда заслушаем доклады с мест.
Представители Малоархангельска все же получили свою селедку, парень в кожаной куртке оказался завхозом губкомола Каплуновским, селедки выдал, но тоже произнес при этом речь о своем великодушии, селедка выдавалась утром, он мог бы распорядиться остатком по своему усмотрению.
Тут к Славе подошел парень.
— Здорово!
— Здравствуй!
— Не узнаешь?
Батюшки, да это Шифрин, с которым ездили в политотдел. Почему-то в памяти он запечатлелся крупным и плотным, а он такой же, как и Слава. Тонкие губы, пронзительные серые глаза…
— Ты где теперь?
— Теперь я редактор, каждую неделю печатаем молодежную страничку в «Орловской правде».
Андреев удивился:
— Вы разве встречались?
— Прошлой осенью, вместе ехали в политотдел Тринадцатой армии.
— Довез ты тогда свою литературу? — интересуется Шифрин.
— А почему не довезти?
— Отличные книжки дали в политотделе, — говорит Шифрин. — Больше всего мне понравился «Овод». Я даже оставил эту книжку у себя. Даю, конечно, другим…
— А мне «Овод» что-то не очень…
— Как ты можешь так говорить! — возмущается Шифрин. — Образец принципиальности!
— Есть получше образцы.
— Это кто же?
— Базаров.
— Кто, кто?
— Базаров.
— Кто это?
— "Отцы и дети" читал?
