Коснулся ногами воды.
Цепь вздрогнула, замерла.
— Стой!
Наклонился, пошарил рукой… Вот! Он даже видит бидон. Нащупал ручку. Не забыл, что надо принести воды. Зачерпнул.
— Тяни!
Все произошло в одно мгновение. Прозвучал гудок паровоза и оборвал мерный скрип ворота. Цепь скользнула вниз, и Славушка погрузился в воду.
Сперва он ничего не понял, ушел по пояс в воду, ухватился обеими руками за цепь и закричал что есть сил:
— Да тяните же!
Но никто уже не тянул, тишина вверху, и снова загудел паровоз.
Его бросили! Все кинулись к поезду, побоялись остаться…
Надо вылезать самому. Он протянул руку вверх, и цепь еще на два звена ушла в воду. Держись…
Брошен! Один! Ноги в воде. Он утонет… В одно мгновение перед ним пронеслась вся его жизнь. Так говорится. Гм… Пронеслась… Перед его глазами… Но его глаза могли созерцать только стенки колодца, да и не стенки, а одну бесконечную стенку. Впрочем, он и эту одну-единственную стенку видеть не мог, потому что висел в смутном ночном сумраке. Жизнь пронеслась перед его духовным взором… Глазом? Оком? Взором?… Перед духовным взором. А что есть духовный взор? И какой такой духовный взор может рассмотреть жизнь, даже свою собственную? Да и есть ли надобность ее рассматривать? Его жизнь оборвется, как цепь, на конце которой он висит. Все-таки он попытается выбраться, хотя заранее знает, что сорвется. Столько раз рисковать жизнью, чтобы погибнуть в этом дурацком колодце! Черт бы ее забрал, эту ведьму вместе с ее бидоном… Самое удивительное, что он больше не хочет пить. Не пил и не хочет. Единственно, кто будет обо мне жалеть, так это мама. Не пил и не хочу. Высота — понятие абстрактное, а вот глубина подо мной вполне реальна. В ней я и погибну. Мама бы меня раздела, растерла водкой, дала бы чая с малиной… Сойдет архангел с неба и вострубит божий глас… Черт побери, он и в самом деле трубит! Поезд уходит, а он остается неподалеку от полустанка Мохово. Погиб под Моховом, и никто о том не узнает. Пропал без вести по дороге из Орла… Куда? В вышину и в глубину! «Вперед, заре навстречу, товарищи!…» Вот тебе и напились! Дожидаться до утра или сейчас выкарабкиваться? Клочок бы неба сейчас, хоть какой-то ориентир…
И тут раздался глас архангела… Сколько времени болтался он здесь на цепи? Пять минут? Час? Три? Вечность?…
— Эй ты, парень?! Не утонул?… Цел?…
— Цел… — Голос Славы осип от волнения. — Тяни…
— Держись, парень… — Цепь натянулась, задрожала. — Да бидон не забудь…
Ах еще и бидон!…
Он нашел этот чертов бидон, схватил за ручку, зачерпнул воды.
— Да тяни ты…
Цепь напряглась, качнулась, и Слава поплыл вверх.
— Держись, держись…
Ночь. Не так чтоб очень темно, даже светло после колодца. Его спутник по вагону хватает его, прижимает к себе, помогает стать на землю.
— Напужался?
Он правильно говорит, этот человек, только «напужался» страшнее, чем «напугался».
Вокруг пусто. Только один этот человек и Славушка. Серый полумрак, кусты. Поле. Насыпь.
— А поезд?
— Ушел.
Вот тебе и дядька с бантом! Он спохватывается, этот дядька:
— Разувайся, разувайся скорей! Портки снимай…
И начинает раздевать мальчика.
— Я сам…
Расшнуровывает ботинки, намокшие шнурки плохо поддаются его усилиям, разматывает обмотки, снимает штаны…
— Понимаешь, пришел паровоз, все кинулись. Шут его знает, что тмит мозги человеку. Все бегут, и я бегу. Добежал до вагона и вдруг — ты. А поезд трогается. Бежать до паровоза уговаривать машиниста? Не добежишь и не уговоришь. Слышу крик: «Бидон, бидон! Где мой бидон?» Поезд уходит. Бегу обратно… Не в таких переделках бывали…
Степная летняя ночь, от ветерка познабливает, но как-то не так одиноко, не пропал, выкарабкался…
— Посидим или пойдем? — спрашивает солдат.
— Пойдем.
— Обмотки я через плечо перекину, обвянут пока, утром высохнут, ботинки в руки, бидон… — Он поднял с земли бидон, покачал в руке. — Водичка, она нам еще пригодится. И портки не надевай, здесь только мышей стесняться…
Пошли вдоль железнодорожного полотна. Сейчас бы чаю с медом, но можно прожить и без чая. Андреев, оказывается, знал, кого выбрать в попутчики.
Шли не спеша, острые камешки больно вдавливались в ступни, пахло полем, по другую сторону насыпи свиристела какая-то птица.
— Вы добрый, — сказал Славушка.
— Нет, я не добрый, — возразил солдат. — Я злой.
— Какой же вы злой, — не согласился Славушка, — отстали из-за меня…
— А ты знаешь, как я людей убивал? — сказал солдат. — Ужас!
— А почему ж вы тогда остались?
— Партийное правило: разве может коммунист оставить человека в беде? — Он замолчал, и Славушка молчал. Некоторое время шли молча. — Будь я в правительстве, я бы закон такой установил: если коммунист оставил кого без помощи, — расстрелять… — Он опять помолчал, прищелкнул языком и сказал уже мужицким рассудительным тоном: — Впрочем, все это пустяки. А вот шинель моя уехала и твой мешок. Это, брат, хуже…
Тут только Славушка вспомнил о мешке, но ему не было жаль ни мешка, ни жалких своих вещичек, лишь фунтик с конфетами жаль, которые не сумеет он передать Фране.
