— А что утром? — опять спросил рыжий. — Чай с хлебом?
— Какао с бубликами, — усмехнулся начснаб. — Отпустят вас, отпустят мальчика, а меня повезут в трибунал и приговорят к расстрелу.
Слава в ужасе поглядел на человека во френче, он лежал на нарах как ни в чем не бывало.
Рыжий почтительно коснулся его ноги.
— За что же это вас?
— За баранину, — лениво сказал начснаб. — Достаю баранину, распределяю, а как выйду на базар, они тут как тут…
— И вы думаете, вас за это…
Начснаб лениво пускал кольца табачного дыма.
— Тут и думать нечего, каждый раз одно и то же.
— То есть, извините, как это каждый раз?
— Да меня уже шесть раз расстреливали, — невозмутимо похвастался начснаб. — Подержат месяц и выпустят, сил моих больше нет, уволюсь после этого раза…
Постепенно арестанты угомонились.
Прикорнул и Слава возле начснаба, пока, задолго до рассвета, его не разбудил грохот раскрываемой двери.
Двое парней в штатских пальто и с винтовками через плечо ворвались в камеру.
— Это же смех! — закричал один из них, вглядываясь в Ознобишина. — Сейчас тебя выпустят, вот ордер…
Слава узнал Шифрина — да, это был тот самый Шифрин, с которым он год назад ездил в политотдел Тринадцатой армии.
Не успел Слава отозваться, как рыжего еврея точно сдуло с нар.
— Давид, — кинулся он к Шифрину. — Чтоб ты жил сто лет…
Шифрин точно не видел рыжебородого, он сразу же устремился к Ознобишину.
Обниматься при встрече даже после долгой разлуки было не в нравах того времени, Ознобишин и Шифрин обменялись небрежным рукопожатием, но глаза Шифрина потеплели, и он похлопал Ознобишина по плечу.
— Я сегодня дежурю по ЧОНу, — сообщил Шифрин. — Сообщают, среди всяких подозрительных личностей — комсомольский работник, только у него никаких документов…
Рыжий еврей возник из-за плеча Шифрина.
— Давид, а на меня ты взял ордер?
Шифрин покраснел.
— Папаша, вы таки ничего не понимаете!
— Чего не понимаю?
— Товарищ Ознобишин комсомольский работник, а вы…
— Так я не комсомольский работник, но тебе-то я кто — отец или не отец?
— Вы классовый враг, папаша, и я не имею права вас отпускать…
— Значит, для товарища у тебя есть права, а для родного отца…
— Папаша, вы — спекулянт.
— Хорошо, пусть будет по-твоему, отсижу до утра, но что будет с товаром?
— Товар передадут продкому, — холодно сказал Шифрин.
— Как, и хлеб?
— И хлеб.
— И фуражки?
— И фуражки.
— Это же разбой! — взвизгнул рыжий. — Давид!
Но Шифрин и Ознобишин находились уже за порогом камеры.
Ознобишина заставили расписаться, что у него нет никаких претензий, о чулках он даже не вспомнил, и приятели очутились на улице.
И вновь, как и тогда в поезде, при возвращении в Орел, Шифрин на мгновение замялся, но тут же преодолел смущение.
— Что же с тобой делать? Ночь… Придется идти ко мне.
Они зашагали по темным переулкам.
— Это твой отец? — спросил Ознобишин, вспомнив рыжебородого еврея.
— В них надо бросать бомбы, — сердито ответил Шифрин. — Его уже ничем не исправишь.
Остановились перед мрачным особняком.
Шифрин опять поколебался.
— Ты извини, — произнес он, — мы живем в подвале.
И только в квартире Шифрина Ознобишин начал кое-что понимать…
В двух полуподвальных комнатах ютилось — Ознобишин не пытался их сосчитать — такое множество детей и женщин, что каждый лишний человек стал бы здесь бременем.
— И все это твои? — удивился Ознобишин.
— Да, — сконфуженно признался Шифрин. — Братья, сестры, тетка, племянники отца…
И повсюду висели фуражки. Готовые и не готовые. Болванки, тульи, околыши, каркасы, козырьки, комнаты одновременно были и жильем и мастерской, и только сейчас Ознобишин заметил, как конфузит Шифрина эта обстановка.
— Будем спать? — спросил Шифрин, бросил на лавку пальто и торопливо погасил лампу, в темноте он чувствовал себя увереннее.
— Кого это ты привел, Давид? — спросил в темноте женский певучий голос.
— Товарища по партии, — ответил Шифрин и тут же строго сказал: — Спи, спи, поздно, люди давно уже спят.
Лежа в темном душном подвале, Ознобишин вдруг понял, почему Шифрин не звал его в гости: Давид стыдился своей семьи, стыдился своего отца, и хотя умом Слава понимал Давида, сердцем не мог его оправдать, — жизнь дает нам лишь одного отца и одну мать, и, какие бы они ни были, человек не смеет стыдиться своих родителей.
Слава проснулся спозаранку и, сидя на узеньком диванчике, ждал, когда начнут просыпаться женщины и дети. Постепенно в комнатах началось хождение, обитатели подвала о чем-то говорили, ссорились, взвизгивали, кричали, но Слава не понимал их языка.
А утро все не наступало, и Слава понял, что здесь оно так никогда и не наступит, дневной свет не проникал в подвал, люди здесь обречены на вечные сумерки.
Давид сконфуженно протер глаза, прикрикнул на детей:
— Шмаровозы, тихо! Собираетесь вы в школу или не собираетесь? — Крикнул одной из женщин: — Накорми их и отпусти. — Повернулся к Славе: — Сейчас позавтракаем и пойдем…
