— Я… мы… насчет литературы, — запинается Шифрин. — В губкомоле давно собирались обратиться в политотдел…
— А у меня к вам поручение, — волнуясь, говорит Славушка. — Я из Успенской волости. По поручению волостного комитета партии. У меня к вам письмо…
Можно не сомневаться, заведующая политотделом никогда не слышала об Успенском, но смотрит на мальчика так, точно знает об обитателях Успенского все.
— Проверил кто-нибудь ваши документы? — осведомляется она, хотя ей-то, несомненно, не нужны никакие документы, она и без документов каждого видит насквозь.
— Да, — подтверждает Шифрин, имея в виду часового.
— Вас зовут?
— Шифрин, политпросвет городского райкома Орла.
— Самойлова, — называется, в свою очередь, заведующая политотделом, подавая каждому руку. — Слушаю.
Шифрин повторяет что-то о литературе, литература очень нужна… Заведующая политотделом переводит взгляд на Ознобишина.
— У меня два дела, одно от коммунистов нашей волости, и другое от нас двоих…
— Слушаю, слушаю, — торопит заведующая политотделом.
— Поручение наших коммунистов могу передать вам только наедине, — говорит Славушка. — Это секретно.
Заведующая политотделом согласно наклоняет голову, для нее это привычно.
— Хорошо, идемте.
На этот раз ее никто не сопровождает. Славушка выходит следом за ней в узенький коридорчик, и вот они в тесной комнатке, которая, как понимает Славушка, и есть кабинет заведующей политическим отделом армии.
Ломберный столик вместо письменного стола, два стула, обитых зеленым плюшем, табурет, переносный несгораемый ящик, в углу вместительный кожаный чемодан, и за японской ширмой железная койка, небрежно прикрытая суконным солдатским одеялом.
Кабинет для особо важных разговоров, и здесь же ее спальня. На столе бювар с бумагами, на подоконнике стакан с водой, пузырек с какими-то каплями, зубная щетка, коробка с зубным порошком и флаконы с одеколоном, Славушка видел такие у матери, интеллигентная дама в боевом походе.
— Так что у вас?
Славушка ставит ногу на табурет, раскручивает обмотку, подает бумаги.
Товарищ Самойлова кладет карту на стол.
— Так… так… — Она складывает карту, ее продолговатое лицо вытягивается еще больше.
— Благодарю вас, товарищ, — говорит она, не глядя на Славушку, и быстро выходит. Славушка за ней. — Товарищ Пысин! — зовет Розалия Самойловна. — Немедленно соедините меня по прямому проводу со штабом Южного фронта.
Должно быть, ее здесь здорово побаиваются, потому что товарищ Пысин исчезает мгновенно.
Теперь товарищ Самойлова рассматривает мальчиков более доброжелательно, чуть подавшись вперед, как делают это близорукие люди.
— И что еще?
— Мы хотели бы… — Славушка оглядывается на Шифрина. — Мы хотим на фронт!
Розалия Самойловна молчит, но Шифрин чувствует, она с ними не согласится.
— Мы можем пойти на политработу, — спешит он сказать. — На политпросветработу…
— Нет, нет и нет! — сердито восклицает Розалия Самойловна. — А кто будет работать после того, как мы отгоним Деникина? — Еще будет сдана Змиевка, еще будет сдан Новосиль, еще будет сдан Орел, а она уже знает все наперед. — Вот что, товарищи, сейчас мы отступаем, но скоро будем наступать. Придется хорошо поработать…
То, что она говорит, почти сказка, но Славушка верит ей, он верит в такие сказки.
— Вам придется пробыть в отделе до утра, — говорит она Славушке. — Можете понадобиться. Но бездельничать незачем…
Подзывает товарища Мавракадаки.
— Листовка?
Приказывает дать «товарищам из Орла» последние газеты, «обратите внимание на решения съезда молодежи, это вас непосредственно…», дать белые газеты, «надо знать, что говорят враги»…
Мавракадаки приносит газеты, Розалия Самойловна читает листовку, посылает Мавракадаки в типографию.
Классная дама держит перед глазами лорнет, — только сейчас Славушка понял, что она не близорука, а дальнозорка, — сухой нервной рукой перелистывает газетные листы, длинным тонким пальцем указывает, — интересно, играет ли она на рояле? — «Призыв», деникинская газета, печатается в Царицыне. — Читайте: «Коммунистов надо истреблять поголовно и беспощадно по всей России и истребить несколько десятков тысяч человек…» — В глазах усмешка, умная, лукавая, никакая она не классная дама. — «Коммунисты страшны тем, что они большевики не по принуждению, не за деньги, не по слабости характера, а по убеждению, им не страшны ни пытки, ни смерть».
