Где-то в стороне обучали сложному искусству танца, причем особо не церемонясь, неуклюжего строптивого медведя с кольцом в ноздрях, через которое была продернута цепь. А великий хронист тех времен господин Пападопулос установил свой аппарат недалеко от реки и снимал на добрую память, а также для утешения в старости, нарядившихся в яркие одежды молодых цыганок. Их волосы цвета воронова крыла были украшены розами, на груди блестели, звеня, ожерелья из фальшивых золотых монет. В качестве цветного пятна на белой стене, которая служила фоном для фотографий, был прикреплен пестрый плакат Балкантуриста:
Сначала внезапно умолк, словно поперхнулся, кларнет Мануша, барабан прогрохотал еще несколько раз и тоже затих. Последними отреагировали Аракси и я. За длинным столом замолчали и уставились на зеленый холм.
Наверху остановился милицейский джип, из него выскочили и бросились к нам учитель Стойчев и два милиционера. Минутой позже появилась пролетка, из которой вышли встревоженные госпожа и господин Вартанян. Мы с Аракси обменялись взглядом, исполненным недоброго предчувствия.
Прибывшие остановились перед нами и некоторое время молчали, переводя дыхание. Наконец учитель спросил:
— Что вы здесь делаете?
Я сглотнул, потому что у меня перехватило в горле, потом несмело ответил:
— У цыган праздник, товарищ учитель…
— А вы какое имеете к нему отношение? И почему вы не в школе?
Убедительного аргумента у меня не нашлось, зато Аракси храбро бросилась мне на помощь:
— Потому что день святого Георгия Победоносца, у цыган праздник. Нас пригласили.
— Ага, значит, пригласили. Так, так… Чудесно! А где вы были до этого?
Мы промолчали. Он потрогал наши волосы и показал госпоже Вартанян мокрую ладонь.
— Я запретила тебе купаться в Марице. Да или нет? — строго спросила госпожа Вартанян. Аракси не ответила, мать взволнованно спросила: — Вы знаете, что двое детей утонули? Весь город только об этом и говорит!
Я не понимал, за что они нас ругают. В конце концов, ведь не мы же утонули. Такая же мысль, очевидно, осенила и Митко, учительского сына, потому что он небрежно проронил:
— Но ведь не из нашего же квартала… — однако, был вынужден замолчать под угрожающим взглядом отца.
Господин Вартанян, как всегда мягкий и сговорчивый, видимо, был счастлив, что с его дочерью ничего не случилось. Он погладил ее по голове и миролюбиво сказал:
— Пойдем домой, Аракси…
Моя приятельница вызывающе упрямо топнула ножкой:
— С какой стати? Я хочу остаться на празднике!
Ее мать спокойно подошла к ней, не говоря ни слова, залепила пощечину, повернулась и стала взбираться по склону, ни разу не обернувшись. Аракси, еле сдерживая слезы обиды и унижения, бросила взгляд на отца, как бы прося защитить ее, но, увидев его замешательство, опустила голову и поплелась вслед за матерью. Жак Вартанян снял белую панаму, кивком головы попрощался со всеми и так же покорно последовал за своими женщинами. Минутой позже наверху зацокали копыта, и пролетка скрылась за тополями.
В наступившей тишине учитель Стойчев спросил:
— Где Салли?
Салли — цыганенок из нашего класса, который в сухие месяцы всегда ходил в школу босиком. Он выбрался из толпы, где было скрылся от учителя, и виновато отозвался:
— Вот он я!
— Вижу, что ты. А где твой отец?
Громадный бородатый цыган выступил вперед и вызывающе пророкотал глубоким, хриплым от табака и ракии голосом:
— Я — его отец. Мюмюном кличут. Цыганский барон. Чего надо?
— Хочу с тобой поговорить, Мюмюн.
— Буйрум, раздели с нами трапезу, учитель. Уважь наш праздник, тогда поговорим. И вы, из народной милиции, тоже пожалуйте за наш стол!
Они уселись друг напротив друга в конце длинного дощатого стола и Мюмюн, не отрывая глаз от учителя, протянул ему бутылку с ракией — надо сказать, протянул с некоторым вызовом, как бы испытывая, не побрезгует ли тот приложиться к общей бутылке. Стойчев сделал два больших глотка, вытер ладонью губы, затем — горлышко бутылки и вернул ее. После этого цыганский барон передал бутылку милиционерам — экзамен продолжался. Стражи порядка переглянулись — пить во время службы строго запрещалось. С другой стороны, и отказываться неловко, особенно под прицелом такого количества угрюмых напряженных взглядов. В конце концов, они дружно решили пренебречь запретом, и один за другим приложились к бутылке с мутной жидкостью.
— Благодарствую! — сказал цыган. — Уважили. Слушаю тебя, учитель.
— Почему уже три недели твой сын Салли не ходит в школу?
— Так ведь лето же, учитель, летом цыгане не учатся. Летом цыгане работают. Сейчас наше время.
— Зимой он тоже отсутствует — из-за того, что у него нет обуви.
— Так оно и есть, — подтвердил отец. — Нет денег на обувь.
— Но на ракию деньги есть…
На этот раз Мюмюн ничего не ответил, только развел крупными, как лопаты, руками. Какой смысл объяснять непостижимую для чужаков логику цыганского бытия?