Дважды один полностью

Помолчав, мама добавила: «Мне теперь не нужно больше жить». Я чуть было не спросил: «А как же я?» Если для этого вообще нужны причины. «Он пропал в Израиле, — сказала мама, в стране, где каждый день только и слышишь...» Я услышал в трубке всхлипы, закурил сигарету и, подумав, что моё молчание может маму обидеть, сказал: «Господи, как он попал в Израиль? Он вроде бы никуда не уезжал».

«Он поехал в гости к тёте Эте. Я тебя прошу, чтобы ты немедленно полетел туда, ты его найдёшь...» Я сказал, что не могу вот так взять всё и бросить. Что я полечу не раньше, чем через неделю. Я подумал, что через неделю всё, может быть, прояснится. Так или иначе. В моей поездке уже не будет никакой надобности. В принципе я ничего не имел против того, чтобы поехать в Израиль, я там никогда не был. Но я не хотел и не мог бросать семинар в Голландии, да и в Нью-Йорке меня ждала работа, которую необходимо было сделать в срок. Моё согласие поехать только через семь дней не вызвало у мамы большого удивления. Но она не смогла удержаться, чтобы не сказать мне, что я не брат, не сын и не человек. Я вынужден был всё это слушать, глядя на море, шатавшееся внизу. Кое-где оно вскипало, и пена устремлялась вверх, пытаясь достать до прозрачного дна ресторана. Я слушал хорошо знакомые упрёки, и совершенно не слышал море, которое должно было бы громко шуметь. Отделённое от меня стеклом, море было бесшумным. Его озвучивал голос моей матери. Мне принесли стакан горячего грога, который я каким-то образом успел заказать, я пил его маленькими глотками, периодически повторяя в трубку: «Да. Да. Я же сказал. Я поеду». В ресторан вошёл человек с растрёпанными рыжими волосами. Его звали Кевин, он тоже был участником семинара. Он сел за мой столик, заказал себе пиво и спросил, что случилось. Видимо, что-то было написано у меня на лице, не очень разборчиво. Я сказал, что мне предстоит ещё одно путешествие. Я должен буду отправиться в Израиль на поиски собственного брата.

— При этом брат у меня довольно специфический, — сказал я, — кроме внешности мы с ним не похожи ничем, никак и ни при каких обстоятельствах.

— А внешне вы похожи? — спросил Кевин.

— Мы близнецы.

— Вот как. Вас нельзя различить?

— Можно. У Стасика вот здесь маленький шрам, над бровью. Когда нам было по три года, я ударил его совком. Кроме того, даже когда мы жили вместе, мы по-разному одевались, имели разные причёски, летом я загорал, а Стас всегда был бледнолицым... И так далее, вплоть до пятой графы. Ну была такая графа в советском паспорте. У Стаса там было написано «еврей», а у меня «русский». Стас всегда всё делал не вовремя, и вообще был асоциален, ему на всё было наплевать. Его отговаривала паспортистка — «зачем тебе это нужно? — говорила она, — подумай хорошенько». Но Стас упёрся, как баран...

— А ты? — спросил Кевин.

— А я с самого начала решил записать себе в паспорт папину национальность. Я — нормальный человек. И по этой же причине, как только стало возможно, я уехал в Штаты. Стас остался на родине. Один раз он приезжал ко мне в гости. Встречая его в аэропорту, я с удовлетворением отметил, что теперь уже вряд ли кому-то придёт в голову, что мы однояйцовые близнецы (это выражение само по себе вызывало у меня чувство брезгливости, слава богу, думал я, что при этом не сиамские). Мой брат так сутулился, что казался ниже меня чуть ли не на целую голову, на нём был пиджак цвета грязной свеклы, который он, похоже, не снимал со времён выпускного вечера в средней школе, из карманов торчали мятые книжицы в мягких переплётах, рукава и спина лоснились. На улице он водрузил на нос зелёные круглые очочки, которые продавались в аптеках в период застоя. По цене 13 копеек. Для людей с аллергией на солнечный свет.

— Он тоже математик? — спросил Кевин.

— О, нет, — сказал я, — он никто. По специальности библиотекарь, но и в библиотеке он никогда не работал. Обитал то в каких-то котельных, то в сторожках. Сторожил своё вдохновение...

— Он писатель?

— Ну да. А кто нет? В той стране все были писателями.

— У нас тоже, — сказал Кевин.

— Ты имеешь в виду slam poetry. Но то, что писал мой брат, было не слэмом, а спэмом.

— Честно говоря, я не вижу разницы... Трудно было вам найти общий язык?

— Трудно? Да нет, это не то слово.

Кевин посмотрел на часы и пошёл на семинар, а я сказал, что у меня разболелась голова и остался сидеть, глядя на море.

Следующие пять дней Северное море было цвета кофе с молоком, в перерывах между докладами я бродил с кем-нибудь из участников семинара вдоль берега, если было не очень ветрено, дойдя до конца набережной, мы шли дальше по песку, мимо пустынных холмов, кое-где покрытых рыжей травой. Если был сильный ветер, мы выбирали перпендикулярное направление и шли прямо в море — триста метров по застеклённой трубе пирса, в конце которой был ресторан. Потом я улетел в Нью-Йорк, причём едва рукав транспортёра отделился от корпуса «боинга», как я уснул и проспал весь полёт.