Со временем мы пришли к выводу, что Гха-тоткача — один из самых приятных людей, с которыми нам приходилось общаться. Правда, подданные Друпады старались его избегать, но сами Пандавы души в нем не чаяли, а Драупади называла сынком. Один из наших, сведущий в легендах, окружавших Пандавов и их супругу, рассказал нам, что однажды юный Гхатоткача услышал мысленный зов своего отца на огромном расстоянии. Это случилось во время урагана, заставшего пятерых Пандавов и Кришну Драупади в лесу. Прекрасная панчалийка выбилась из сил, и Наку-ле пришлось нести ее на руках. Вот тогда-то Бхи-масена и вызвал в памяти образ сына, жившего вдали от отца в диком племени, и вскоре Гхатоткача явился перед Пандавами с почтительно сложенными ладонями: «Повелевай же мной, о мощ-норукий,» — обратился он к отцу. Бхимасена сказал: «Драупади — твоя вторая мать. Она устала и обессилела. А ты, сын мой, могуч и можешь пройти там, где пожелаешь. Подними же ее па плечо и ступай среди нас по воздуху, двигаясь плавно, чтобы ее не тревожить».
Тут Гхатоткача вызвал себе на помощь других лесных людей, и они перенесли всех царевичей и их супругу к горе Кайласа — в благодатный край, изгоняющий грусть.
— Да, я слышал, так поют чараны, — недо верчиво сказал Аджа, выслушав эту историю, — по-твоему, Гхатоткача и летать умеет?
Рассказчик пожал плечами:
— Летать, может быть, и нет, но бегать по лесу со скоростью, удивительной для изнеженных го рожан, может. Не забывай, он ведь вырос в лесу. К тому же он обладает брахмой и знает древнюю магию племен, бродящих в ночи. Их боятся крес тьяне, почитая за ракшасов.
Так состоялось наше знакомство с Гхатотка-чей. Могу засвидетельствовать, нрава он был кроткого и, обладая изощренной чувствительностью, никогда не позволял себе словом или поступком нарушить гармонию другого человека. Он часто выходил вместе с нами ворочать камни на валу, а с гостями из Кампильи вел себя так, словно стеснялся своего роста и дикого вида. Впрочем, пан-чалийцы редко забредали в наш лагерь.
В первый же вечер он велел нам собраться у костра на круглой утоптанной площадке среди островерхих шатров и запел священный гимн, погружающий всех в молитвенно-отрешенное состояние.
—О Агни! Поставь же нас прямо Для странствий и для жизни. Защити нас, о Агни, от ракшаса! Защити от вредящего и от убийцы, Создавая свет для бессветного, Форму для бесформенного. Вместе с зорями ты родился…
Как давно, оказывается, не устремлялись наши сердца к музыке Высоких полей! С некоторым недоумением я отрешился от земляных валов и кольев частокола, от жары и пота бесконечных дней.
Мы пели и перед зрячими нашими сердцами представали в ослепительном блеске и чарующей гармонии черты, цвета, формы младенческой души человечества, не успевшей расторгнуть связи с породившим ее космосом, расколоться, рассыпаться на бессчисленное количество обособленных «Я».
Впрочем, когда гимн закончился, не кто иной, как Митра, вернул нас на привычный круг царапающих душу вопросов.
— Спасибо тебе, о сын Бхимасены, за то, что позволил забыть об убогой приниженности наше го земного существования, — сказал мой друг, пряча за изысканностью речи жало обиды, — не устаю благодарить Пандавов за великую науку терпения, которую преподали они необузданному кшатрию. Ничто так не возвращает повелителя брахмы на землю, как ее копание.
Надо же помочь панчалийцам, — примирительно сказал Джанаки.
Они, конечно, без нас не справятся, — добавил Митра, — их тут только сотня тысяч…
Пандавы забыли нас, — с дрожью в голосе произнес Аджа, — Их влекут Высокие поля, неведомый свет. А мы, как обычные пахари, посвящены тяжелым трудам, хоть в отличии от крестьян даже не смеем надеяться пожать плоды своих усилий.
Гхатоткача ухмыльнулся и задумчиво погладил свой туго обтянутый темной кожей череп, матово бликующий в отсветах костра. Потом сказал без тени обиды или порицания:
Солнце не должно помнить о каждом ростке, который взращивает своими лучами. Каждый из учеников свободен уйти или остаться. Это ваша часть труда постигать мысли и цели властелинов, брать исходящую из них силу. Позвольте напомнить, что это вы, а не они, проходите ступени первого ашрама. Конечно мы способны лучше любого раджи убедить, воодушевить или же просто принудить. Но не хочет Юдхиштхира налагать на вас свою волю, лишая божественного дара свободы.
Но нас собрали здесь драться! Когда же найдется дело достойное кшатрия? — воскликнул кто-то из темноты.
Когда исполнятся сроки, — ответил Гхатоткача.
А разве великий царь не волен сам определять время наступления? — откровенно удивился Митра. Его глаза, устремленные на огонь, вспыхнули, как угли. Казалось, он уже видит мчащиеся в атаку колесницы. — Панчалийцы за нас. До матсь-ев рукой подать. Вот придут ядавы, и у нас будет армия, способная бросить вызов Хастинапуру
