— Впусти огонь в себя, научись возжигать его в своем сердце, он — старший брат невидимых лучей брахмы. Учись распознавать его. Есть огонь, служащий человеку — огонь жертвенника, очага и погребального костра. Есть огонь, повелевающий, дающий жизнь всему сущему. Есть и жестоко карающие стрелы Индры, небесные драконы и подземный огонь гнева, пожирающий города и горы, а также холодный целительный огонь луны и звезд.
Учитель говорил распевно, словно читая заклинание. Блики огня отражались в бездонных колодцах черных глаз. Резкие тени перемежались с глубокими тонами пурпурных бликов, отблески пламени трепетали, как волны, струящиеся перед лицом, а, может, это и были волны брахмы? Но лицо Учителя в ауре серебристо-белых волос непроницаемо, неподвижно. Оно не меняло своего выражения, и иногда мне казалось, что это маска. Двигались только губы, неторопливо разворачивая передо мной ошеломляющие картины неведомых миров, соседствующих рядом с человеком, но бесконечно далеких от тех, кто не обладает внутренним зрением.
Впрочем, я еще не был дваждырожденным. Я был послушником ашрама Красной горы, куда попал по воле моего Учителя. Здесь, в пещерах, древнее время стояло неподвижно, как подернувшаяся ряской вода заросшего пруда. Пахло сыростью, пометом летучих мышей и дымом давно сгоревших благовоний. Сюда мы принесли найденного в лесу человека. Всю дорогу он был без сознания. Потом, когда мы внесли его в пещеру, на минуту открыл глаза и попытался заговорить. Но Учитель прижал ладонь колбу молодого кшатрия, и тот погрузился в сон.
— Посмотри за ним, пока он спит, — велел мне Учитель.
Я остался сидеть рядом с раненым. Некоторое время он спокойно дышал, потом наморщил лоб. Мне показалось, что я слышу далекую невнятную речь. Вот только губы его оставались сомкнутыми. Нетелесный голос продолжал что-то бормотать торопливо, сбивчиво, словно отчитывался перед командиром. А потом молодой кшатрий снова задышал спокойно. Я тоже погрузился в дремоту, которую прервал приход Учителя.
— Пора будить нашего бойца, — улыбнулся он, — из деревни принесли ячменные лепешки и молоко.
Раненый был без сознания, но когда Учитель возложил ему руки на лоб, юноша открыл глаза, в которых отразились серые стены нашего убежища.
— Где я? — спросил он. Вопрос был вполне естественным, но зачем его рука лихорадочно ищет что-то у левого бедра?
Он поел и, не произнеся ни слова благодарности, опять закрыл глаза.
По богатой отделке одежды и знакам, вышитым на ней, я понял, что молодой кшатрий служит в войске раджи. Скорее всего, он был из тех, кто приезжал грабить деревню, и, значит, был соучастником убийства отца Нанди. Но кто же тогда напал на него? Может, крестьяне все-таки взялись за оружие и перебили отряд? Тогда почему карма пощадила этого грабителя мирных земледельцев?
Этот парень пролежал два дня в объятиях уютного мрака нашей пещеры. Иногда он приходил в себя, покорно ел то, что ему приносили, вяло озирался по сторонам и вновь соскальзывал в туманную страну ведений. Как видно его сущность предпочитала пока путешествовать подальше от тела, принесшего ей столько боли и страданий.
Потом из карих глаз под густой черной шевелюрой проглянула настороженная осмысленность, а рот с нелепой требовательностью повелел предоставить ему меч и коня, чтобы ехать мстить…
Все, что нам удалось узнать о нем в перерывах между проклятьями и приказами, так это то, что его имя — Митра, а был он ранен своими собственными сотоварищами (дети шакалов и вонючих ракшасов!), которым и рвался мстить.
Вот оно кшатрийское безрассудство! Сам едва жив остался, а снова со слезами на глазах рвется в драку, мечтает о смерти. Учитель вместо того, чтобы снова возложить ему ладонь на лоб, начал терпеливо объяснять, что он в безопасности, среди друзей, и прошлые беды уже миновали.
— Нет, на мне клеймо скверны… дхарма кшатрия требует смыть кровью… куда вы дели мой меч?
— Да что он все о мече толкует? — почти возопил я, заражаясь лихорадочным нетерпением незнакомца и еще больше раздражаясь от этого.
— Воин живет оружием и служением господину, — с мягкой задумчивостью сказал Учитель, — Этот, похоже, потерял господина… Так что его мир сейчас сужен до размеров клинка… — и добавил снисходительно, обращаясь к войну, — но все-таки кусок полированной бронзы остается ничтожным лоскутом майи, каким бы таинственным смыслом не наделяли его кшатрии.
Высокомерный взгляд сузившихся глаз, выгнутые губы, невнятное шевеление тела — вот и все, чем смог этот парень выразить свое возмущение. Но даже это выражение гордого протеста его вконец измотало и он снова забросил свой разум в темную яму забытья. А Учитель еще долго сидел у его изголовья, чуть наморщив лоб, словно силился что-то понять.
Риши говорил, что я должен осознавать свою связь со всеми живыми существами и, как следствие, любить их. Но имел ли он ввиду и этого молодого кшатрия, который, валяясь на циновках в нашей пещере, обращался со мной, как с одним из своих слуг? Если да, то значит я — плохой ученик, неумеющий обуздывать в себе гордыню и гнев.
