- Ну да ладно… Видно, и впрямь век учись…- И стал собираться: закрыл журнал, взял ручку, затвор, который услужливо подала ему Зульфия, вложил в винтовку, - и как раз звонок…
- Дежурства отменяются, - сказал военрук, - поскольку вы, бойцы, оказались дети…
Конечно, все стали смеяться и выкрикивать:
- Дети! Ой, детка! Дедка-дедушка!
Но с Силантием хоть все объяснилось. И он выговорил тем, кто понимает. И мы поняли. И дежурства отменили. С Силантием обошлось.
А Никонов с каждым днем становился все задумчивее и грустнее. Это было удивительно. Так на него не похоже. Казалось, он заболел. Он не звал больше никого на свою карусель. И однажды мы увидели, что колеса перед домом Никоновых больше нет.
Мною владело какое-то странное, очень сложное чувство. Было и удовлетворение: так, так, голубчик! Не бегаешь больше в седьмой класс! Не пачкаешь мои учебники! Была жалость к нему: наверное же, для Никонова быть печальным нелегко; плохо, наверное, ему. И был еще какой-то тайный, ликующий страх: что же это такое происходит с тобой, Лешка? Значит, правда? И это я? Потому что каким-то образом я знала, что печаль и грусть Никонова из-за меня. Хоть и не понимала, почему бы ему со мной не разговаривать.
Отсюда при всем моем ликовании и страх: страшно, когда человек так меняется из-за тебя; будто вина на тебе, будто должна ты ему непомерный долг. Меня эта собственная моя виноватость возмущала: с какой же стати - должна? Что я, просила его меняться? Вспоминала, однако, что хоть не просила, но хотела видеть его другим - грустным и влюбленным… Коленопреклоненный шляхтич… При шпаге и в камзоле… Да ведь он-то не знал, чего я хотела! Мало ли кто что себе представляет!
Выходило, что и не «бегал» Лешка за мной и грустил, - по-моему выходило! И должна была я испытывать то самое главное счастье - одержанной победы, а не испытывала я его.
Очень все ждали поездки на смотр: десять километров до совхоза и еще двенадцать до райцентра! В тулупах, на санях. Со снаряжением для сцены и едой для себя.
Я по-особому ждала. Дорога длинная, общий вечер, концерт. Думала: увидит Леша, что я не обижаюсь на него, просто к нему отношусь, и подружимся снова, как было - правда, совсем недолго - до Вальки Ибряевой, до дежурств. Когда они с Костей Карповым карусель сделали.
В дороге будет весело, думала я. И там, в райцентре. А вышло - сплошная печаль. Кажется, девчонки веселились. Но не я. И не Лешка.
Смотр был в воскресенье. Мы, совхозные, как всегда, в субботу уезжали домой и должны были утром в воскресенье встретить пень-ковских, напоить, накормить и ехать с ними дальше, но на своей подводе. Так договорились. И решили: мальчишки пойдут обедать к Степке Садову, а мы разберем девчат.
Когда утром прибыли пеньковцы - их уже ждали возле конторы, - Лешка, кажется, даже и не глянул в нашу сторону. Он, конечно, был за кучера и сразу принялся обихаживать лошадь - повел ее на конный; говорят, Степка потом прибежал за Лешкой туда и Лешка даже не хотел идти к Садовым, сидел в дежурке с конюхами и ел свои лепешки, запивая кипятком.
И в дороге держался взрослым мужиком: соскакивал при раскатах с саней, удерживал их, чтоб не больно лошадь мотали, всю дорогу был, как говорится, на легкой ноге. Девчата, да и мальчишки - Домоседовы, Карпэй, - под тулупами, а Лешка так и проскакал двенадцать километров в своем бушлатике «на вырост», оголявшем его тонкую шею.
Мы следовали своим экипажем - ехали впереди, и к нам в сани пересела только Мария Степановна.
В райцентре Никонов не стал веселее. Он по-прежнему всем помогал, устраивал все, прилаживал, заранее, до концерта, внес в класс, который нам отвели под ночевку в средней школе, сена, чтоб согрелось, разложил тулупы и полушубки. Так что Мария Степановна удивленно заметила:
- Ну, Никонов, ты прямо как отец родной!
- Ну, так… - только и ответил «отец», пожав узкими плечами: мол, и так ясно, чего говорить.
А в Доме культуры стал он и вовсе каким-то рассеянным.
После своего выступления стоял в стороне, не шутил, не смеялся, издали на все смотрел. И ладно еще, никому из девчонок не оказывал особого внимания. А ведь с нами ездила и Валя Ибряева, она исполняла татарский танец с ведрами: будто шла по воду к ключу. И хороша была - не оторвешь глаз! Ее на «бис» вызывали, хлопали долго. А Лешка не оживился и при ней.
