Прошёл долгий, долгий отрезок времени; молодой король жил с женой в Виленском замке. Люди, которые смотрели издалека на совместную жизни супругов, радовались их счастью.
Когда молоденькая, выглядящая девочкой, хрупкая, но красивая, как белый цветок, расцвётший в тени, королева, опустив глаза, в компании своей охмистрины приходила к замковому костёлу, к часовне могилы св. Казимира, все обращали на неё взгляды, снимали шапки и она тянула за собой сердца. Она не прошла ни одного нищего, не подав милостыни, улыбнулась самому бедному, осмелевшие дети бегали за ней с вытянутыми ручками.
Те, что стояли ближе ко двору, что её чаще видели, не могли вдоволь нахвалить её мягкость и доброту. Одни называли её белой лилией, другие – ангелом, и не было человека, который бы восхищался этой королевой.
Духовные люди восхваляли её благочестие, двор – милосердие, юноши восхищались красотой, поэты сравнивали её с греческой Еленой и воспевали её латинским виршем.
Казалось, король заботливо следит за этим сокровищем.
Но ни на его лице, ни на облике старой няни не было видно того веселья и блаженного чувства счастья, какое люди там угадывали.
Август ходил не по возрасту серьёзный, задумчивый, грустный, точно ему жизнь и правление, которые всех радовали, были втягость.
Иногда вдруг среди этого спокойного, однообразного режима жизни хмурились лица, королева не показывалась. Не видно её было, когда шла в костёл и гуляла в саду, который король заложил рядом с замком у реки, и где Елизавета привыкла кормить своих белых лебедей.
Тогда, когда неожиданно спрашивали Холзелиновну о здоровье госпожи, она отрицала, что та была больной, говорила, что немного устала и отдыхает. И спустя некоторое время она снова показывалась на дорожке, ведущей к костёлу, с той детской улыбкой и безоблачностью на бледном личике. Кто приезжал в Краков из Литвы и старый король спрашивал его, как там правит сын, все ему отвечали, превознося к небесам, а Бона иронично закусывала губы. А старик, наслушавшись похвал, бормотал, как обычно:
– Оставьте свои выговоры!
Когда говорили о молодой королеве, Бона отворачивалась, не желая слушать, возмущённая, и хотя из Вильна о её здоровье приходили успокаивающие новости, она всегда знала о какой-то болезне, и старого мужа не переставала упрекать, что отдал сына жене, которая отравляет ему жизнь и делает отвратительной.
– У неё болезнь, – повторяла она, – от которой её никто не вылечит.
– Это сказки, – отрицал Сигизмунд, и велел жене молчать.
Тогда сразу пришли в Краков тревожные новости, их подтверждали и письма Дантышка, большого поклонника Елизаветы. Королева тяжело, опасно захворала. Жаловался на это сам Август, послали за лекарем в Краков. То, что до сих пор было тайной, стало через них явным; у королевы была та страшная болезнь, которую называли Великой, а от неё доктора никаких лекарств не знали.
В течение какого-то времени сомневались, что она выживет. Август ходил, погружённый в сильную грусть. Когда уже почти всякая надежда была потеряна, Елизавета чудом поднялась с кровати и вернулась к жизни.
А когда к ней потом пришёл муж, она, схватив его руку, глядя в его глаза с большой любовью, шепнула ему:
– Я выпросила у Бога, чтобы позволил мне ещё остаться с вами.
В глазах Августа были слёзы; выйдя от жены, когда встретил Струся, который был переведён из Кракова, отвёл его в свою комнату.
– Прошу вас, – сказал он, – сделайте что только в человеческих силах, чтобы мы могли радоваться жизни и здоровью моей любимой супруги. Нет жертвы, которой мы бы для этого не были готовы сделать.
– Милостивый пане, – ответил лекарь, который ни льстить, ни лгать не умел, – то, что в человеческих силах, не принесёт большой пользы. Мы с нашей наукой слепы, а один Бог всемогущ.
Старик вздохнул и замолчал.
– Гиппократ, отец наш, – начал он потихоньку, – целую книгу написал об этом недуге и мы из неё знаем только то, что против него бессильны.
– Говорят, – ответил король, – что английские монархи имеют силу от Бога, данную при помазании, лечить такие болезни прикосновением либо пересылкой кольца, которое мы должны постараться найти.
Струсь опустил глаза.
– Следует всё испробовать, – сказал он холодно, – хоть бы и кольцо. Таинственной силы вещи мы не знаем, но если болезнь наследственная, трудно её побороть.
Август ответил:
– О болезне в семье я не слышал, а в Праге в этом не признаются. Нужно бы спросить астролога. Благодаря вашим стараниям королева чувствует себя значительно лучше, с каждым днём возвращаются жизнь и силы; мы надеемся, что эти приступы не вернутся.
– Милостивый государь, – сказал Струсь, – вашу хрупкую пани нужно как нежный цветок беречь от всякого более резкого порыва, с полудня ли он приходит, или с полуночи. Сильная радость, так же как сильная грусть, для неё вредны, за этим нужно следить.
Сигизмунд Август знал об этом очень хорошо; за королевой присматривали, заслоняя её отовсюду.
Но Бона от своих лекарей знала то же самое и ненавидела женщину, которая вырвала у неё сердце сына.
