Действительно, на всевокзальном круге только триумфальный Киевский, построенный в память столетия войны 1812 года, равняется архитектурой с Тремя вокзалами. Как будто он до Каланчевки не дошел или ушел с нее.
Так не дошел до Боровицкой площади или ушел с нее дом Перцова, этот знак Киева и Юго-Запада.
В трехдольном мире московских средокрестий четвертая дорога полускрыта. Отступ Юго-Запада, его укрытость, мерцание его художественных знаков, поглощенных единым знаком Запада, – вот как явлена в московских средокрестиях русская драма трудного возврата в Киев и во греки.
Киевский вокзал. Старое фото
А когда приважен, соглашается на близость Киев, когда удержан Севастополь-Херсонес, за ними делаются видными на отдалении Константинополь, Иерусалим и Рим. Батальный дым 1812 года на Киевском вокзале прикрывает венецианские и римские цитаты (замечает Анна Броновицкая). Но временами отлагаются и Херсонес, и Киев. И снова возвращаются – быть может, вечным возвращением.
Сказать, что Три вокзала без Киевского означают сочленение трех четвертей русского мира – ростовской, новгородской и степной? Что Три вокзала суть ансамбль Великороссии, составленный двумя Иванами? Что взятия северо-западного Новгорода и казанского Юго-Востока к земле Москвы трактуются в модели Трех вокзалов как необратимые, в отличие от киевского взятия? И что необратима, следовательно, Великороссия, но не Российская империя. Действительно, империя, есть полнота, а всякий опыт полноты, достроенности мира поставлен под угрозой обратимости.
Однако это впечатление с высоты птичьего полета, с Киевским вокзалом на периферии круга зрения. Сама же Каланчевка совершенна и законченна. А Юго-Запад воплощен на ней иначе, совокупным знаком Запада – Николаевским вокзалом. Ибо неотменимо правило московского начала: дорог четыре, а миров, суш три.
Капитолий русского византизма, Николаевский вокзал трактует о трансляции Империи, припоминая в Третьем Риме Первый и Второй и наставляя путь в предполагаемый Четвертый, в Петербург.
Как детище и манифест придворного художника и самого царя, вокзал обратным переносом подтверждает интуицию о царском статусе Пашкова дома.
Назначенное для вокзала поле называлось Каланчевским в воспоминание о каланче, будто бы украшавшей царский путевой дворец при Юрьевской (Стромынской, Суздальской) дороге. Вероятно, это Краснопрудский, он же Шеинский, дворец (по имени петровского боярина, которому принадлежал до перехода в собственность царя). Дворец, стоявший некогда на западной границе поля. Строя каланчу вокзала, Тон окликал место по имени; откликнулся дворец.
Николаевский вокзал и Каланчевское поле на гравюре Ж. Жакотте «Станция железной дороги». По рисунку И. Шарлеманя. 1850-е
Ярославский вокзал. Рисунок Ф.О. Шехтеля.
Открытое письмо. Начало XX века
Ярославский вокзал шифрует источник своей композиции. Она восходит к типу церкви «кораблем» (наблюдение Константина Михайлова). Конечно: колокольня, трапезная, самый храм, алтарная апсида, поставленные на оси. Как в храме, ось ориентирована на восток. Храмовый верх замаскирован теремковым, словно смазан снежной вьюгой на полотне художника, и подлежит угадыванию.
Вокзал под видом храма – целая рубрика архитектуры, и перед нами русская страница в эту рубрику. Неороманская колонная аркада, сохранившаяся в современном интерьере Ярославского вокзала и когда-то оформлявшая перрон, вполне традиционно разрешает ту же тему, образуя неф. Только алтарь теперь воображается иначе, на направлении путей, когда-то завершавшихся у Сергиевой Лавры. Неф есть корабль; на Ярославском этот внутренний корабль, иносказание ковчега Церкви, и образ церкви «кораблем», корабль наружной композиции, лежат на поперечных курсах. Архитектор Кекушев, автор перронной колоннады, был перпендикулярен Шехтелю во многих отношениях.
Ярославский вокзал.
Фото Д. Певицкого. 1900-е. ГНИМА.
Ярославский вокзал.
Фото И.Н. Александрова. Начало XX века
Два вектора слагают Северо-Восток. Не как компасную засечку, но как имя на метафизической карте России. С Ярославского вокзала едут и на дальний Север, и на Дальний Восток.
Оглядывать вокзал – как обходить корабль по берегу или на лодке. Главных фасадов столько, сколько ракурсов. Восточная «апсида» смотрит башней с машикулями навесного боя. Метафора церковного строения подперта килевидной аркой над порталом. Килевидность обнажена каркасом деревянных шпангоутов, несущих ребер корабля, над головой входящего.
