Ища правду истории, обычно движутся от поздних источников к ранним, от косвенных к прямым. Правда культуры складывается, наоборот, в прямом хронологическом порядке, в порядке пересказывания, переложения и передумывания событий. А правда веры – вовсе в третьем, нелинейном порядке. Сумма известий о чуде есть именно сумма, а не вычитание одного из другого в поисках сухого остатка. Правда веры, как и правда культуры, не сухой остаток, но живая сумма не обязательно тождественных свидетельств.
Собор основан по царскому плану, а выстроен по божественному.
Фабула места, отношение небесной и земной властей, цветет и раскрывается, как роза.
Непременный подле средокрестия путей Никола, споспешник путешествующих, плавающих (а Великорецкая икона прибыла водой), – Никола вырастил восьмую стрелку, лепесток московской розы. География чудесно раздалась до современной и, может быть, еще неполной полноты.
Строительство Покровского собора было переводом в камень прежней полу-деревянной церкви о восьми верхах, поставленной на скорую память казанского взятия. В ней «церкви древяны семь престолов» помещались «окрест» центрального каменного столпа. Представить этот храм семиконечным мешает точный смысл слова «окрест». Возможнее восьмиконечный план в отсутствие восточного столпа, дабы не загораживать алтарь центральной церкви. Действительно, только центральный столп собора, собственно Покровский, оснащен апсидой. Но и восточный столп не был тем самым нечаянным престолом: он Троицкий. Нечаянным Никольским оказался южный.
Первоначальный план расположения престолов должен был иметь свой смысл. Предполагают связь семи столпов с семью соборными церквями города. Действительно, в эпоху земских и церковных преобразований, венчаемую зданием Покровского собора, Москва с посадами была поделена на сороки – церковно-административные районы (будущие благочиния). Их было семь, с соборными церквями в каждом.
На связь Покровского собора с церковным управлением указывает бытование в его ограде Поповской, или Тиунской, избы, «церковного приказа». Спасский крестец перед собором и Фроловскими воротами, торговый узел улиц, звался еще Поповским.
Изба служила ежедневным сходам семи соборных старост (благочинных), в нее адресовались денежные поступления, там же искали себе мест безместные священники.
Деление на сороки восходит к римской городской организации, где административные участки были приурочены к сакраментальным Семи холмам. Собор на Рву есть образ Семихолмия, целого города.
Жанр храма-города, как и жанр дома-города, своей возможностью обязан средокрестиям, их сложности. Жанр отвечает сложностью на сложность.
Но дому трудно заполнять отверстие координатного ноля. Дом-город легче заостряет вектор, наставленный на точку средокрестия. Наоборот, храм-город трудно отнести на сторону, поставить на окружности, на острие какой-то доли мира, подбитой к средокрестию миров. Храм-город соприроден полноте координатного ноля, исполненного смыслом, прорастающего векторами.
По легенде, храм Василия Блаженного спасен от сноса, и спас его Петр Дмитриевич Барановский. Но легенда не развернута, не говорит, как же он это сделал. Сам он уходил от журналистов именно в легенду. Есть жизнь и житие, и Барановский выбирал второе. Он лишь негодовал или смеялся, когда его просили подтвердить какую-либо из редакций эпизода. А редакций много: с баррикадой, запирательством в соборе, голодовкой, телеграммой Сталину и дерзким словом: «Только через мой труп». Хотя что-что, а труп не мог служить препятствием для сноса.
За невозможностью реконструировать событие, можно реконструировать его метафизическую логику, значение легенды.
Реставратора, защитника архитектуры зовут в высокий кабинет, где объявляют, что храм Василия Блаженного назначен к сносу. «Сможете обмерить?» – ставят ему вопрос.
Ответ «Смогу, да» был бы ответом профессионала, поскольку памятник такого ранга должен быть обмерен, а угрожаемый – тем более. Развертывание любых работ на угрожаемых объектах Барановский всегда практиковал как средство обороны.
Ответ «Нет, не смогу» был бы ответом гражданина, заявлением протеста.
И оба варианта были с сохранением лица.
Однако оба почему-то были слабые и означали поражение.
Так на вопрос Ивана Грозного: «Сможете сделать лучше?» – Барма и Постник не нашли хорошего ответа. А существо вопроса было тем же самым: сможете – не сможете.
Ответ «Не сможем, государь» едва ли упредил бы логику царя, поскольку царь имел в запасе вторую логику.
Был дан ответ, исполненный достоинства художника: «Сможем, вели». Ответ, повлекший ослепление.
Как же отвел угрозу от собора и от себя (обошлось тремя годами ссылки) Барановский?
Вопрос «Сможете или нет?» был отношением к лицу. Барма и Постник отвечали от себя – и проиграли. Любой ответ на провокацию, данный от своего лица, значит удачу провокации.
Но Барановский на минуту отрешился от лица. И на вопрос: «Сможете или нет (обмерить)» – ответил в смысле: «Вы не сможете (снести)».
