А Кольку, например, такие вопросы не волновали. Друзья мы, а разные люди. У него все иначе, он со своими солдатами не церемонился, обращался коротко и ясно. И порядок был. У меня так не получалось, хоть иногда и хотелось. Ну, он парень решительный, на траулере плавал, в загранке бывал. Иногда чересчур решительный, даже наглый, но ведь каждый человек имеет свои недостатки.
Что ворошить прошлое, вспоминать, кто из нас какой был командир и какие места занимали наши отделения в ротном соревновании. Теперь никому это не интересно. Теперь мы оба рядовые, можно сказать, прошли славный боевой путь от рядовых до сержантов и обратно.
Я, вздохнув, взглянул на часы. Без пяти час. А ротный звонил около одиннадцати. Скоро смена. Последний час проходит быстро. Минутная стрелка, кажется, бежит, как секундная, не успеешь оглянуться, как на тропе нарядов появится смена.
Все те же ночные звуки окружали поскрипывающую вышку, и, раздвинув рамы, я слышал сырой плеск дождя по земле, хлест струй по забору, по кровле вышки, упругие усилия ветра.
Вдруг затихло. Непостижимая хрупкая боязливая тишина спустилась на землю, и только слышно, как хрустально позванивают по стеклу прожектора ослабевшие, редкие капли дождя. Но как отзвук, точно почудившееся эхо, в воздухе внезапно родился низкий гудящий звук. Звук становился сильней и сильней. Неумолчный дрожащий гул заполнял собой все, нарастал, приближаясь с той стороны, где за сто километров отсюда было море. Дождь пошел крупней и хлынул проливной: перед прожектором отвесно сверлили землю толстые блестящие нити. Капли дождя дробно барабанили по кровле или, щелкая, по прожектору. Гул стремительно приближался, содрогая воздух, стекла на вышке, и превращался в рев. Дождь полетел под невероятно острым углом к земле, и я с изумлением — возможно ли такое?! — и с тем холодящим душу интересом, что просыпается в предчувствии необыкновенного, захватывающего зрелища, внимал, как все взревело вокруг, как с натугой заходила, задрожала скрипучей, мелкой дрожью вышка, а нити дождя вдруг помчались параллельно земле, все смешалось и закрутилось в бешеном клубящемся вихре. За окном в помутневшем свете прожектора неслась ревущая круговерть воды, кипящая, непроницаемая масса. Стоял плотный однотонный рев. Дверь оглушительно хлобыстнула внизу. Гирлянды фонарей болтались во все стороны, как будто висели не на проводах, а на провисшей веревке.
Наступило мгновение затишья. Дождь прекратился. И тут же, словно преодолев что-то, все взревело с еще большей силой. Неожиданно стало темно, везде погас свет, и в этот же миг в правом секторе раздался ужасающий, визжащий скрежет и треск, что-то тяжело рухнуло, и тут же, еще не смолк треск, по земле запрыгал, заскакал, разбрасывая дуги белых искр, голубой мертвенный пламень. «Молния?» — подумал я с захолонувшим сердцем, а пламень метался, как живое существо, и всякий раз вспыхивал в новом месте, не там, где я только что видел его и ожидал увидеть снова.
— Караул! Караул! — Я с остервенением крутил ручку телефона. — Свет погас, ни черта не видно!
Я слышал много голосов. Значит, Топорков соединил на коммутаторе все посты сразу.
— Слышу, слышу, — отвечал всем Топорков. — Смотрите внимательней. Выбегаем на оцепление.
Пламень в секторе погас, не вспыхнул больше. Хотелось увидеть его еще раз, теперь уже было не страшно, а любопытно.
В темноте послышались голоса бегущих, топот сапог. Виден был только прыгающий короткий пучок света из фонарика.
— Не отставать! — раздался голос Топоркова.
Ветер утих. Пошел нудный заурядный дождь.
— Юра, — крикнул я подбежавшему Топоркову, — света-то чего нет? Замыкание?
— Столб на углу свалило, провода оборвало.
Топорков посветил фонариком на вышку, я помахал рукой силуэтам, стоявшим за Топорковым.
— Ну все, — торопливо сказал Юра, убирая фонарик. — Некогда. Стой. У тебя Пикумс остается. Вперед! — и они побежали дальше.
Дождь шел и шел. На пол упрямо падали капли, и я стоял на одном месте, где посуше: сапоги у меня худые, на правом подметка отстала. Подменных сапог не было, а новых старшина не выдавал, хотя уже срок подошел, хранил для демобилизации. Притворяется старшина, все жмется. Сапоги-то разносить надо, как в новых поедешь?
Я продрог. Расстегнув бушлат, я запахнул полу на полу и, туго-натуго перепоясавшись ремнем, поднял воротник, отогнул полы пилотки и натянул ее на уши. Скоро смена. Я все чаще посматривал на поворот, откуда должна показаться она. Время давно уже вышло. Ругаясь и пиная прохудившимся сапогом стенку перед собой, я представлял, как напущусь на Топоркова, на того, кто придет сменять меня. От раздражения становится будто теплее, но, успокаиваясь, дрогнешь еще сильнее. Хочется курить, сосет в животе, как и обычно бессонной ночью. У меня были две сигареты, но одну я отдал Кольке, а вторая, как я ее ни растягивал, кончилась.
«А кем менять-то? Все же в оцеплении стоят!» — подумал я и рассердился на себя, что эта простая мысль не пришла сразу.