Лапин не обижался, вспоминая тот зыбкий, летучий миг, в который жена Володи почудилась ему сестрой Настей. Какая сестра?! Если подумать, не помнил он уже совсем Настю и любил скорей не ее, а воспоминание о ней, воспоминание о том дне, о самолетах, о мертвой матери. Конечно, любил и жалел он сейчас уже не ту, неизвестно где сгинувшую сестру, а всех тех маленьких девочек, которые вместо того чтобы играть в детсаде в дом, в больницу, в прятки, вместо того чтобы есть мороженое, кутать нарядную куклу, рисовать, прилежно слюнявя карандаш, прыгать на черте, печь пироги в песочнице и засыпать вечером в тихой покойной кроватке, обняв перед сном тонкой ручкой за шею мать, обезумев от страха, бежали из вагонов в поле, падали там куда попало, выли, срывая голосишко, над трупом матери, гибли под осколками, под завалившей их землей или обессиленные, промокшие шли куда-то по раскисшим дорогам, тряслись на грузовиках, мыкались по детдомам, довольствуясь черным хлебом, случайно доставшимся пестрым лоскуткам, в который и завернуть-то ничего нельзя.
Пробовал он заговорить с Юлей, когда они оказывались на кухне вдвоем, кто у нее родители, где она раньше жила, не было ли у нее брата, но Юля отмалчивалась и сразу уходила с кухни. Однажды Лапин подумал, уж не считает ли она, что он заигрывает с ней. И расспросы с тех пор прекратил, а осторожно попытался кое-что разузнать о ней у Володи. Сосед рассказал ему немного: Юля не знает, кто ее родители, из детдома она.
— Да?! — изумился Лапин (он тоже был детдомовский). — Из какого?
Глупый вопрос. Если б они были в одном детдоме, разве не узнал бы он сестру. Юлин детдом был совсем в другой области.
— Павлович, — долетел со двора в сарайку голос Володи, — мы уже!
Лапин уложил последнюю охапку дров в поленницу, убрал колун, запер сарайку и пошел домой.
На кухне были Ирина и Юля. Ирина сливала воду со сварившейся картошки, а Юля, накрыв скатертью стол, резала хлеб.
— Что, мужички, давно не виделись? — посмеиваясь, сказала Ирина. — Соскучились друг по дружке?
— Давно, давно, — ответил уставший Лапин, подходя к рукомойнику.
— Чего ворчишь-то, не слышу! — кричала развеселившаяся жена.
— Говорлива больно, — брякая рукомойником, отвечал Лапин. — Сами-то не утром ли расстались.
Ирина с Юлей рассмеялись.
На кухню вышел Володя и, слушая шутливую перебранку, усмехался.
— Заели, соседушко, тебя бабы? Как по радио-то поют: то ли еще будет, ой-е-ей!
— Не говори лучше, — скупо улыбнувшись, сказал Лапин. — Не бабы — наказанье.
Наконец уселись за стол, распахнули окно на улицу и стали ужинать.
Пошли разговоры. Сначала поговорили о работе, это уж как водится, а потом заговорили о детях. Старшие кто в стройотряде, кто с компанией на юг уехал, подработать да отдохнуть, а младшие в пионерлагере. В это воскресенье ездили вчетвером повидать их — сорванца Сашу Лапина и двойняшек Ивановых: Любу и Надю, которые были в Юлю, скромные и тихие. Родительские дни, правда, отменены, но как удержишься, не проведаешь.
С детей незаметно перешли на свое детство, стали вспоминать, как жили, как играли, посетовали, что нынешние дети не играют в лапту, в садовника, в испорченный телефон, в чистую правду. Володя Иванов похвастался, как он лихо в деньги играл — и о пристенок, и в «сару». Биточка у него была — зашибись, две копейки 1812 года, больше и тяжелей нынешнего пятака. Лапин достижениями в этой области похвалиться не мог, какие в детдоме деньги, но тоже себя не уронил, и что-то такое припомнил.
— Мужики! — воскликнула Ирина. — Вы что вино-то не пьете? Заболтались!
Лапин с Ивановым и сами удивились: говорят, остановиться не могут, а и выпили всего по три стопки.
Видно, так сладки были воспоминания детства, так нежна и тягостна была грусть по безвозвратно ушедшему прошлому, что было сегодня мужчинам не до вина. Не так уж и часто посещают сорокалетних людей воспоминания о той поре, когда видишь ярче, слышишь острей и больней чувствуешь, когда душа живет в согласии с телом, душа рвется и тело бежит, а теперь, если и толкнется что-то в душе, рванется она куда-то, а как подумаешь: за сорок тебе, жена, дети, и останешься на месте.
Опрокинули еще по одной.
— А ты-то чего, дорогая моя, молчишь? — напустилась на Юлю уже слегка захмелевшая Ирина. — Мы все рассказываем, а ты как воды в рот набрала.
— Чего же я расскажу? — обведя всех как бы извиняющимся за что-то взглядом, сказала Юля.
— Как чего? Чего и мы, и ты тоже. О детстве.
— Ирина, — одернул жену Лапин, — не лезь к человеку.
— Да я не помню ничего, — спокойно сказала Юля. — Жила в детдоме, а где до детдома жила, не знаю. Говорили мне воспитательницы, что в детдом меня из больницы привезли. Лечили меня там. Говорили, что и Юлией меня назвали потому, что я в больницу в июле попала. У меня вообще память плохая.