Мать, Прасковья Юрьевна, как могла успокаивала дочь. Тайно от неё велела даже на кухне приготовить успокоительное питье из корня валерианы и мяты, чем ещё больше рассердила княжну. Почувствовав в питье незнакомый запах, княжна Катерина выплеснула всю чашку в лицо девушке, что принесла питье. Слава Богу, молилась украдкой Прасковья Юрьевна, что питье выплеснулось на лицо и платье служанки, не попав на наряд княжны, уже приготовленный для неё. Княжна успокоилась только тогда, когда с крыльца увидела вереницу карет, запряжённых шестёрками лошадей цугом, готовых везти её в Лефортовский дворец, где ожидал её император.
Скороходы, конные гренадеры, фельдъегеря, камергеры её брата князя Ивана Долгорукого сопровождали карету, где сидела княжна со своей матерью и двумя сёстрами. Её окружали пешие гайдуки[22], камер-пажи верхом, за ней следовали кареты с родственниками, фрейлинами и знатными дамами.
Княжна, сидя в карете, без конца вертела на пальце кольцо с алмазом, которое когда-то Пётр подарил своей первой невесте, Марии Меншиковой, при обручении.
Накануне своего обручения, узнав о смерти Марии в далёком Берёзове, княжна Катерина испытала краткое, но сладостное чувство удовлетворения. Тогда она вынула кольцо из заветной шкатулки и всё время была в смятении. Ей хотелось надеть его в знак своей победы и торжества над соперницей, но какое-то смутное чувство тревоги говорило ей, что лучше этого не делать. Всё же в самую последнюю минуту она, теша своё тщеславие, надела его на палец, любуясь игрой дорогого камня.
Однако когда её карета, украшенная сверху императорской короной, въезжая в ворота дворца, зацепилась за перекладину и императорская корона, упав на землю, разбилась на куски, княжна, испугавшись чего-то, сдёрнула с руки кольцо Марии и сунула его сестре, прошептав:
— Спрячь скорее!
Выходя из кареты, княжна слышала крики в толпе:
— Корона упала! Плохая примета! Свадьбе этой не бывать!
Побледневшая княжна выпрямилась, попыталась улыбнуться встретившей её бабке государя, царице Евдокии[23], но улыбка вышла растерянной и жалкой.
Кроме царицы Евдокии, невесту царя приветствовала великая княжна Елизавета Петровна, взглянув на которую княжна Катерина с мстительной радостью заметила её покрасневшие от слёз глаза.
Невеста и царица Евдокия сели в отведённые им кресла. Цесаревна Елизавета и другие члены царской семьи расположились на стульях. Мать невесты, её сестры, тётки, фрейлины и знатные дамы заняли места за ними и стояли всё время торжественной службы. Так же стояли и все другие приглашённые, не исключая членов дипломатического корпуса и посланников с их супругами.
Дипломатический корпус разместился против дам с правой стороны кресел императора, слева — фельдмаршалы Голицын, Трубецкой, Брюс и члены Верховного совета, а также князь Дмитрий Голицын, князья Василий Владимирович, Михаил Владимирович и все другие Долгорукие, находившиеся в Москве, и все генералы действительной службы.
Государь, прибытие которого возгласил обер-камергер Иван Долгорукий, вошёл в сопровождении фельдмаршала Долгорукого, отца невесты князя Алексея Григорьевича, канцлера Головкина и вице-канцлера Остермана. Пётр Алексеевич занял предназначенные для него кресла напротив невесты. Пробыв на своём месте недолго, он встал, подошёл к невесте и торжественно подвёл её под балдахин, который держали шесть генералов.
Архимандрит Феофан Прокопович[24] совершил богослужение и благословил обручальные кольца, которыми обменялись жених и невеста.
Обручённые подошли под благословение бабки государя, царицы Евдокии. Затем началась церемония целования рук императора и государыни-невесты. Цесаревна Елизавета одной из первых подошла к руке государыни-невесты, и княжна Катерина вновь с нескрываемой радостью увидела её красные от слёз глаза. На обручении был назначен и день свадьбы — 19 января 1730 года.
Радуется, веселится Москва, благо, для того есть причины. Народу в Москву понаехало из ближних и дальних мест видимо-невидимо! Всем радостно, что молодой государь на своей, на православной, женится, а не на нехристи заморской. Радостно, что государь свою столицу вновь в Москву переводит, а о Петербурге злосчастном никто и не поминает.
Морозно, весело. Снегом на дорогах ухабы занесло — дороги ровные, накатанные. Мчись, что есть духу! Только снежок под полозьями саней поскрипывает. Солнце низкое красное золотит опушённые снегом деревья. Белый дым из печных труб столбом уходит в небо. Хорошо! Морозно! В домах потрескивают дрова в печах, из дверей нагретых зданий вырываются клубы белого пара.
С утра до вечера гуляет народ, веселится!
На улицах покупают, продают, торгуются, и над всем людским скопищем висит клубами белый пар, гомон, звон колоколов — праздник!
