Потом я шел по улице, чувствуя жуткую слабость. И все хотел почему-то заплакать, но не мог.
Потом сидел в столовой, где был заказан банкет на шестьдесят персон, нон грата.
Сидел в полной апатии, неподвижно. Устал...
Потом эта столовая автоматически превратилась в вечерний ресторан, стали гости собираться. Первыми пришли два каких-то гнома, налили по пять граммов коньяка, долго смаковали.
Постепенно увеличивался гомон, звон.
Я только раз поднял голову — когда от одной организации внесли торт из мороженого, сюрприз. Сделана, не без намека, модель атома одного трансуранового элемента, протоны — шоколадные шарики, нейтроны — сливочные. Электроны — на орбите — крем-брюле.
Друзья оживились, с криком: «Освежает!» — набросились, умяли в момент.
А я все так и сидел.
Кто-то нагибается:
— Ты что? Тебе чего-нибудь дать?
— Мне? — спрашиваю хмуро. — Сигареты «Удушливые». И спички. И все.
— Да ты что! В такой день полагается веселиться.
— Мало ли что полагается! А я вот желаю быть мрачным — как?!
И только лишь Сашок меня выручил, как всегда. Ко всем подходил, говорил жирным голосом о научных проблемах, снисходительно чокался, кивал.
А гномы-то, гномы! Еще по пять граммов льют! Гуляют!
И только утром я почувствовал первый толчок радости.
Я был уже в Киеве, ехал к Петрову для отчетности. Автобус шел вдоль длинного стеклянного дома, оранжевое отражение низкого солнца, гримасничая, бежало по стеклам.
Потом двери с шипеньем согнулись, вошли толпой украинцы, в цветных рубахах и шароварах, сразу затолкали, закружили в вихре гопака...
Хорошо летом на даче! Выходишь утром в сад и деревья поливаешь из кишки. Струя по листьям: ш-ш-ш... Рядом на веранде жарится яичница с тем же звуком...
Однажды на остановке метро ждал я одну колоссальную девушку! Вдруг вместо нее подходит старичок в длинном брезентовом плаще, в малахае, надетом задом наперед.
— Такой-то будешь сам по себе?
— Ну, такой-то, — говорю, — вы-то тут при чем?
— Такую-то ждешь?
— Ну, такую-то. Вы-то откуда все знаете?
— Так вот, — говорит, — просила, значит, передать, что не может сегодня прийти. Я, выходит что, вместо нее.
Я умолк, потрясенный. Не мог я согласиться с такой подменой!
— Так вы что, — спросил наконец я, — прямо так и согласились?
— Еще чего, так! Три рубля...
— Ну, — сказал я, — так куда?
Он долго молчал. Потом я не раз замечал эту его манеру — отвечать лишь после долгого, хмурого молчания.
В тот вечер, как и было задумано, шло выступление по полной программе: Филармония, ресторан, такси.
Все это было явно ему не по душе. На каком-то пустыре, поздней ночью, он наконец вышел, хлопнув дверцей.
«Да, — думал я, — неплохо провел вечерок!.. Такая, значит, теперь у меня жизнь?»
И действительно, жизнь пошла нелегкая... Казалось бы, все обошлось, случайный этот знакомый исчез. Но почему-то тяжесть и беспокойство, вызванные его появлением, не исчезли. И вдруг я понял, что они вошли в мою жизнь навсегда.
А ведь и все — и усталость, и старость, и смерть — приходит не само по себе, а через конкретных, специальных людей.
И Фаныч (так его звали) стал появляться в моей жизни все чаще, хотя, на первый взгляд, у нас не было с ним ничего общего.
В один предпраздничный бестолковый день — полуработы-полугульбы, а в результате ни того ни другого — я оказался дома раньше, чем обычно. Странное, под непривычным углом солнце в комнате (редко я бывал дома в это время) вызывало у меня и какое-то странное состояние. На это освещение комнаты не было у меня готовых реакций, запланированных действий, и я так и сидел, как не свой, в каком-то неопределенном ожидании. Потом раздался звонок и вошел мой сосед, начальник сектора с нашей работы, Аникин, — человек неряшливый, потный, тяжелый во всех отношениях... Рубашка отстала от его шеи, и на воротнике изнутри были выпуклые, извилистые, грязноватые змейки. Я думаю, Аникин и не подозревал, что где-то существуют чистые, прохладные мраморные залы, переливающиеся хрустальные люстры, подобное ветерку пение арф.
Мир Аникина был другой — тесные забегаловки, где, не замечая, в папиросном дыму, роняют серый пепел на желтоватые нечищеные ботинки, земляные дворы с деревянными столиками для игры в козла. И все это уже чувствовалось в нем, все это он как бы носил с собой.
