— Не догадываешься? — произнес я.
— Ой... а как же? Я столько накупила всего!
Я вышел в прохожую, злобно переворошил все свертки. Бананы! Финики! Прихоти миллионерши! Еще один ее ненавистный для меня облик: «Элегантная женщина, покупающая все необходимое для дома!»
Хлопнув дверью, я вернулся в кабинет. Она ворвалась вслед за мной:
— Разрешите облобызать! Умоляю, один лишь поцелуй!
— Вали отсюда! — закричал я.
Через минуту, робко постучавшись, она показалась с подносом в руках, скорбно-дурашливо уронила на грудь кудрявую головку. На подносе лежал банан, финики в блюдечке, стоял высокий бокал с кефиром.
— Ты понимаешь хоть, что денег у нас совсем не осталось? — поглядев на все это великолепие, сказал я.
Она кивнула.
— Ну что ж, — вздохнув, произнесла она свою любимую фразу, — будем жить скромно, ни в чем себе не отказывая!
Я только махнул рукой.
— Когда хоть окна-то вымоешь?
— Это вопрос? — она наморщила лоб. — Это вопрос, требующий ответа? Это вопрос не риторический, нет? — весело дергая меня за рукав, спрашивала она.
— Нет.
— Жаль. — Она вздохнула. — Так редко встречаешься со своим мужем, и при встрече одни только упреки.
— Почему? Не только упреки, но и угрозы.
Улыбаясь, мы глядели друг на друга.
— Ты где была-то?
— На кухне, — сразу ответила она.
— Нет! Ночью?
— А... у Дийки, всю ночь с нею проговорили. Она в жутком состоянии. Леха из дому ушел, сказал, что навсегда.
— Да? — оживился я. — Как же мы с ним не объединились?
— А ты разве тоже уходил?
— Да.
— Ой, а я и не заметила! — она засмеялась, потом, испуганно захлопнув рот, посмотрела на меня.
— Вот, — я протянул ей рубль. — И этого нам должно хватить до конца жизни. Поняла?
— Ну, если так, до конца жизни осталось недолго! — весело сказала она.
Потом пришел кафельщик, вызванный матерью, и под мерные удары зубила я закончил стих, начатый давно:
Вечером я гулял с песиком во дворе.
— Знаешь, почему все нынче собак заводят? — обратился ко мне с разговором пьяный сосед. — Потому что чувствуют — жизнь всех на одну тропку загоняет. Чувствуют, что у них так же будет, как и у прочих, необычного ничего уже не будет. Остается собакой себя выразить. Логично?
— Ну как же? — возразил я (последнее время я много об этом думал). — А бездна? Мы ж на краю бездны живем! Что ж здесь обычного, скажи?
— Какая бездна-то? — удивился он.
— Да вот же! — указал я наверх.
— А-а! — он махнул рукой. — Шея устанет вверх все время смотреть.
Он ушел, и скоро пошел к своей парадной и я.
Да, думал я, он прав. Спокойно и плоско мы живем, даже страх смерти куда-то исчез (до самых последних, наверное, мгновений). Со спокойной усмешкой произносим мы: «Все там будем!» — причем с особым удовольствием неопределенное «будем», а слово «там» не воспринимаем совсем.
Все время смотреть в бездну страшно, — это понятно! И правильно сделали, наверно, отгородившись от бездны фанеркой. Только постепенно нарастает уверенность, что за фанеркой этой ничего и нет.
Я вспомнил вдруг одно далекое, детское лето... Прямо за домом, где я жил тогда, начиналось зачарованное пространство.
На языке здравого смысла это называлось — пустырь за домами, где люди держали сараи. Для нас это было, как я понимаю теперь, — зачарованное пространство.
Там среди зарослей горячих фиолетовых цветов был фундамент каменного дома, с темной сырой лестницей вниз, в подвал. В подвале этом были свалены почему-то круглые серебристые коробки с черной сгоревшей кинопленкой. Иногда туда спускался небритый мужчина с мешком, накладывал в мешок гору коробок и уносил. Как доложила наша разведка, из коробок этих он делал электроплитки.
Наша организация называлась «Черная кошка», мы проникали всюду, наш принцип был: «Мы знаем все — нас не знает никто!»
