Сразу же, естественно, приказ — его с начальника лаборатории снять, а меня, его заместителя, на это место засадить. Многие, как ни странно, тогда на меня обиделись.
А если разобраться... Он же сам докладную эту, комиссии самоконтроля, вверх по инстанции переправил. Без него вообще ничего бы не было!
И вот меня директор вызывает. Так отечески, неофициально:
— Ты что же... на соревнованиях-то не был?
Ну что тут можно сказать? По-моему, такие случаи есть, когда вообще бесполезно что-либо говорить.
— Бывает, — только говорю. — Оступился!
Он через кабинет прошел, за стол свой уселся и говорит:
— Да, но все оступаются вниз. А вы оступились вверх!
На следующий день выходит на работу мой друг, меня не замечает в упор. Но чем я-то виноват, чем? Он сам же и приказ тот составил, директор подписал только. Конечно, можно сказать, что на него комиссия самоконтроля давила. Но если честно — много ли значит эта комиссия?! Ничего фактически она не значит! И народу в ней, в тот день, всего один человек был. Он сам же и был.
Но он таки крепко переживал. Даже руки на себя наложил. В обычной своей манере — набухал полстакана яду и полстакана молока. Чтобы отравить себя, но тут же и спасти. По крайней мере сделать все возможное.
...Мы досидели в магазине до закрытия, потом пришлось все же уйти. Друг шел молча, обиженно. На кого теперь он обиделся? Боюсь, как ни странно, опять почему-то на меня.
Что такое, в конце концов? За что, собственно, я должен нести этот пластмассовый крест?
Как я уговаривал его тогда не брать в голову эти скалы. Или, на крайний случай, забыть уж на время о работе. Пришел накануне и на колени перед ним бухнулся! Все проходят удивленно.
— Ты чего это — на коленях стоишь? — говорят.
— Ай, — говорю, — отстаньте!
...Мы едем в дребезжащем троллейбусе. Низкое солнце, сложным путем проходя между листьев, вдруг взблескивает, всплескивает, заставляет жмуриться.
Потом мы зачем-то приходим к нему домой, ложимся на тахту и засыпаем.
И вдруг — о-о! — снова вскочил, заметался!
— Понимаешь, — говорит, — должна мне девушка звонить в девять часов. Насчет встречи. Сегодня утром в автобусе познакомился. А с другой, еще заранее, тоже встретиться договорился. Тоже в девять, естественно?
— Ну?!
Всю жизнь только тем и занимался, что ставил себя в безвыходные положения!
Потом, без одной минуты девять, решил все-таки идти, явно не успевая к той и не дождавшись звонка этой.
Довольно умело лишил себя всяких надежд.
Уходя уже, вдруг заныл, спохватился:
— Да-а-а! А пока я подобным образом жизнь прожигаю, ты небось ряд крупных открытий сделаешь?
— Ну что ты? — говорю. — Какой там ряд! Да нет, наверно, все-таки в баню пойду.
— Не ходи, — говорит, — а? Останься тут... По телефону поговори. Извинись.
Я еще должен и извиняться! Ну ладно.
Глянул так злобно.
— Счастливчик! — говорит.
И ушел.
Боже мой! Что случилось с ним? И, боже мой, что случилось со мной? Почему все ушло? В чем ошибка? И вдруг понял: а никакой ошибки и нет! Глупо думать, что жизнь будет идти, а все тебя по-прежнему будут любить!
Все нормально. Нормальный ход.
Звонок. Звонок. Я подхожу, снимаю трубку.
— Алле. Кто это говорит? — говорит тоненький голосок.
— Это, — говорю, — говорит совершенно другой человек!
— Ой, — голосок. — Как интересно!
«А что делать?» — с отчаянием думаю я.
Теперь будет говорить, что я отбил у него девушку! Обошел по службе и отбил у него девушку. Хотя это далеко и не так. Хотя это далеко и не так...
Я выскочил из кабинета, а тут еще подвалил один сотрудничек, Ермолаев, с папиросой в зубах, кивнул. Уперся своей папиросой в мою, запружинил.
Что за хамская привычка — останавливать людей на ходу!
И, как всегда, вытаращенные глаза, возбужденный, бестолковый. Как говорила моя бабушка, шутоломный. Стал рассказывать с середины какую-то историю — быстро, язык не успевает:
— Бр-ыл, лыр...
— Знаешь что, — говорю, — научись сначала говорить нормально, а потом уже что-то рассказывай!
Он обомлел.
— Да-а! Ну ты совсем стал шизик!
Я долго молчал, говорить не хотелось.
— Ну и что? И шизики люди.
— Да, но не с большой буквы!
Я сморщился:
— Отвали, козел. Надоел!
Он снова обомлел.
— Знаешь, — говорю, — только дело наше сделай нормально! Прошу тебя — не в дружбу, а в службу. Ладно, родной?..
Вошел в гараж, машину открыл...
Завелся, съехал с деревянного настила на асфальт, рванул.
Куда бы сейчас поехать — попрыгать, поорать?
...Сворачиваю на улицу Буева — пока она, правда, так еще не называется. Хорошо, если Алька дома.
Вот, черт, света нет. Сейчас — если сидел бы за столом, рисовал, башку склонив, — увидел бы меня, заорал: «Нормально!»
Придется ехать к Славику, через весь город!
