Старший уполномоченный особого отдела полка Прошкин вернул Маше все вещи, кроме немецкого ножа и двух банок консервов. Он больше недели не ел мяса. Нож понравился, потому что был изготовлен из лучшей немецкой стали. На вопрос, почему она не получила их, лейтенант ответил, что не положено. Не отдал он ей и разрешение на выезд из Барановичей. Отныне Маша больше никогда не узнает, почему немцы и наши, задерживая ее, сначала планировали расстрелять ее, а прочитав этот документ, смеялись, а потом помогали, чем могли. На прощании Прошкин проинструктировал ее. Первое – никому и никогда не говорить, что идет из Барановичей, что пробиралась через оккупированную территорию. Мол, гостила, скажем, в Смоленске у свекрови и в виду приближения немцев направилась в Москву, к своим родителям. Второе – никому никогда не говорить, что задерживалась на прифронтовой полосе особым отделом. Третье – уничтожить прямо здесь и сейчас немецкие упаковки галет и мармелада, а продукты лучше всего поскорее съесть. На том и распрощались.
Вернулись к подполковнику. Его на месте не оказалось. В ожидании своего избавителя Маша накормила Мишку. Молока заметно не хватило. Сын стал капризничать. Разжевала одну галету и через тряпочку дала ему. Одной галеты не хватило. Разжевала другую. Успокоился. Вспомнила, что сама не ела больше сутки. Слопала половину галет и половину мармелада. Не насытилась. Захотелось есть еще сильнее. Выпила остатки воды из фляги, попросила бойца наполнить две баклажки. Страстно захотелось бежать отсюда. Нет, надо дождаться командира, который отнесся к ней так благожелательно. Увидела санитарку, которая рассматривала себя в зеркало. Подошла, попросила заглянуть. Посмотрела и обомлела. Она увидела старую, изможденную, полностью седую старуху с огромным фингалом под глазом. Она чуть было не упала в обморок от увиденного. И это бы наверняка случилось бы, если бы не сын на руках. Материнский охранный инстинкт оказался выше внезапных сильных эмоций. Маша села на пенек, слезы потекли из ее глаз. Она плакала и прикидывала, где и когда она поседела. Тогда ли, когда у нее на глазах пьяный немецкий солдат убил годовалого мальчика, ударив его головой об стенку? Или тогда, когда она на немецкой передовой переползала через траншеи? Быть может, тогда, когда ее там же обнаружили немцы? Возможно, тогда, когда они из пулеметов в упор расстреливали бегущих в атаку красноармейцев? Может быть, тогда, когда шла к своим по трупам? Или тогда, когда лейтенант из особого отдела обещал разбить голову ее сына об стол? Возможно, и тогда, когда он же грозил расстрелять ее самочинно? Боже мой, дай мне еще сил, дай мне хлеба, помоги добраться до мамы!
Подполковник вернулся к вечеру, был чем-то сильно возбужден. Торопливо сказал Маше, что с наступлением темноты она поедет вместе с ранеными в тыл. Строго наказал, чтобы с этого места никуда не уходила. И умчался. Он не мог сказать Маше, что только что стало достоверно известно о новом наступлении немцев со стороны Смоленска, с юга, и со стороны Ярцев, с севера. Это означает, что если они сойдутся, то их дивизия и другие части окажутся в окружении. Остается пока единственная переправа через реку Вопь, приток Днепра, у деревни Соловьево. Вот через нее нынешней ночью и решено спешно вывезти всех тяжелораненых. Если удастся.
Как только стемнело, десять полуторок, загруженных ранеными, в основном лежачими, выехали в тыл. Машу с сыном разместили в одну из них. Было так тесно, что она могла только стоять, вцепившись руками в кабину и раздвинув ноги, между которыми располагалась вся в бинтах голова солдата. Мишка был упакован на старое место – в свой мешочек за ранцем. Чтобы он не беспокоил никого и спокойно спал, Маше пришлось незадолго до отъезда разжевать и через тряпочку дать ему сразу несколько галет: молока становилось все меньше и меньше. Перед отправкой произошло еще одно чудо: ее накормили перловой кашей, причем вволю. Поздний ужин специально приготовили для отъезжающих раненых и сопровождающих их лиц. Но многие из больных находились в таком тяжелом состоянии, что отказывались есть, только пили воду. Появился излишек каши, предложили матери с ребенком, которую начальство неизвестно почему приказало доставить в Вязьму, место дислокации фронтового госпиталя. Поедая свою порцию, Маша старалась делать вид, что не такая уж она и голодная, но у самой дрожали руки. Они перестали трястись, когда доела второй котелок. В темноте тайком часть каши распихала по карманам куртки. А когда подали чай, то есть простой кипяток, с небольшим кусочком сахара, она была счастлива. Кипяток, дуя на него, выпила, а сахар положила в карман – для Мишки.
